Читаем без скачивания Отрицание отрицания - Борис Васильев

«ЦК ВКПб срочно требует вашего приезда для обучения на Курсах специальной подготовки».

И — подпись, заверенная гербовой печатью.

Вернулась Наталья нескоро. Да и то потому, что была женщиной, а женщин председателями колхозов в то время не выбирали. Это потом деревня просветилась, а тогда традиционно предполагалось, что естественное место бабы — у печи с ухватом наперевес.

Вернуться-то вернулась, только какая-то не такая. Не прежняя спорщица, приверженица канонов, в которые поверила всей душой, раз и на всю жизнь. Молча занималась ребенком, молча кормила мужа, молча прибирала дом, оттирая нанятую няньку даже от колыбели. А он боялся ее расспрашивать, полагая, что она смертельно обижена тем, что ее не порекомендовали в председатели колхоза, который она и организовала. И — напрасно, потому что сама Наташа очень хотела выговориться, очиститься, но не могла на это решиться без настойчивых расспросов любимого человека. Они вдруг перестали понимать друг друга, точно работали на разных частотах одного диапазона.

Дело в том, что во время своей партийной командировки ее ожидала еще одна внезапная встреча. Эта встреча вначале очень ее обрадовала, а потом озадачила и даже напугала. И этот испуг мешал ей самой начать разговор, потому что получалось, что в их споре оказывался правым Владимир.

В районе, который выделили ей для агитации, предупредив, что председателя придется выдвигать из местных активных партийцев, лежало большое и когда-то богатое село. Сведущие люди посоветовали ей ехать прямо туда, чтобы потом вокруг организованного крупного колхоза организовывать более мелкие.

— Наглядный пример будет, товарищ Наташа.

Село действительно поражало количеством основательных домов с крытыми хозяйственными пристройками, степенными, столь же основательными хозяевами, неторопливостью и гостеприимством.

— У нас положено так. Сперва откушать просим, а потом и побеседуем с теплыми душами.

Распоряжался с виду хмурый, малоразговорчивый староста, которого все слушали в уважительном молчании.

— Кузьма, — представился он. — Воевал у товарища Дыбенко под городом Нарвой, был ранен и списан вчистую. В партии состою, текущий момент приветствую всей моряцкой душой. Но дело это новое для нас, треба обмозговать его, и тут уж как мир скажет.

Обмозговать не успели, как в село въехали семеро конных бойцов в фуражках с красными околышами. Ехавший впереди командир, фуражка которого была почему-то кожаной, спрыгнул с седла, бросил поводья на луку и шагнул к Наталье, широко расставив руки.

— Наташка!..

— Павлик!..

Наталья почти взвизгнула от нежданной радости, потому что Павлик как ушел в семнадцатом за аттестатом в гимназию, так и пропал для всех навсегда. Пропал окончательно, а тут вдруг…

— Павлик, Павлик!.. Почему не писал? Почему семью мучил?..

— Все расскажу, сначала — дело, — огляделся настороженно, заулыбался. — Кого вижу? Кузьма, здорово!.. Сколько лет, сколько зим…

— Здорово, Павел, — со странной скованностью сказал Кузьма, почему-то встав и чуть ли вытянувшись по стойке «смирно».

— Вот тебе и готовый председатель колхоза, Наталья, — официально порекомендовал Павел. — Свой человек, хозяин основательный. Вот к нему — никаких претензий, а что касается остального кулачья…

— Ты нарушаешь основную установку партии, Павел, — тихо сказала Наталья. — Только сход села может решить, кого из кулаков следует раскулачивать. Только общий сход.

— Давай, сестричка, отойдем для мужского разговора, — сказал, усмехнувшись, Павел. — А ты, Кузьма, ступай. И не сход собери мне, а партийный актив.

Он взял под руку Наталью, отвел подальше.

— Ты — полная дура или прикидываешься?

— Как ты смеешь?.. — Наталья гневно выдернула руку. — Мальчишка с монтекристо…

— Вот теперь мое монтекристо, — он похлопал по деревянной коробке маузера. — Подарен лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским вместе со значком Почетного чекиста.

— Поздравляю, — криво усмехнулась Наталья. — И это обстоятельство, ты полагаешь, дает тебе право срывать важнейшее решение Центрального Комитета нашей партии?

— Решение одно: ликвидировать крестьянство, как класс мелких собственников. А мы, чекисты, санитары. Мы разгребаем дерьмо, которое мешает стране двигаться вперед, к построению социализма в одной стране. Пока вы им рассказываете сказки о том, как лодыри да пьяницы вольготно будут жить в сельскохозяйственных поселениях, мы уже разработали план, чтобы ваши сказки стали былью наоборот.

— Что значит — сказка наоборот? Болтун…

— А то, что они никогда не получат паспортов. Они вечно будут гнить в своих серых избах, получая начальное образование вроде церковно-приходского училища. И с них этого хватит. Их дело горбатить спины за никому неведомые трудодни. Не деньги, заметь, не плата натурой, а нечто неосязаемое, настолько неосязаемое, что на него нельзя купить и коробка спичек.

— Ты хочешь вернуть рабство?

— Я ничего не хочу. Нет, неверно. Я хочу, чтобы обошлось без стрельбы, понимаешь? И тут уж все зависит от тебя, сестрица. От твоего уменья морочить людям головы.

— А я не понимаю, не понимаю!.. — закричала вдруг Наталья, колотя маленьким кулачком в грудь брата. — Я решительно ничего не понимаю! Ты — провокатор, Павел?… Провокатор?..

— До чего же у тебя удобная позиция, — вздохнул Павел. — Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не хочу понимать. А на севере тем временем строят концлагеря с колючей проволокой, вышками, вооруженной охраной и правом бессудного расстрела.

— Для… Для интеллигенции?

— В том числе. Но в основном — для кулаков и подкулачников. И я туда сегодня отправлю первую партию, для чего и прибыл.

— Только сельский сход может определить, кого следует считать кулаком-эксплуататором, Павел. Только сход, и никто более.

— Ошибаешься. Эти списки уже составлены нашими людьми в районе. Вот они, — он похлопал себя по карману кожаной куртки. — И я буду поступать согласно полученным нами сигналам, без всяких там свояков, братанов, сестер и добрых соседей. И поэтому собери актив в сельсовете, Кузьма тебе поможет. А я поставлю караул у дверей, пока не выполню свою задачу.

— Но…

— Все. Кончен разговор. Исполняй решение НКВД в первую очередь, как то и положено.

— Я…

— А ты тем временем будешь избирать правление колхоза открытым большинством голосов.

— Но это же произвол…

— Произвол, произвол. Мусорщики и занимаются произволом, чтобы партия всегда оставалась безгрешной. Иди и морочь им головы, ты в этом с детства поднаторела.

И Наталья пошла. Пошла, с ужасом понимая, что с машиной уничтожения сельской общины спорить бессмысленно. И — опасно. Очень опасно. Последнее ощущение тихо шевелилось в ее душе, и она боялась признаться, что этот унизительный страх уже закопошился в ней.

Павел поставил часового у дверей избы, где заседал актив. А пока этот актив под руководством Натальи с горящими глазами вырабатывал основы будущей колхозной жизни, чекисты Павла на конфискованных подводах вывезли семнадцать семейств, которые числились кулаками и подкулачниками в списках НКВД. С собой им разрешалось брать только смену носильного белья да одежду на каждого ребенка. Их отвезли на станцию и погрузили в телячьи теплушки, в которых не было даже нар. И — увезли. Навсегда.

В отрицание.

3.

Захватив власть, большевики национализировали помещичьи и монастырские земли и передали их крестьянам, надеясь склонить их на свою сторону. Однако гражданская война, на которой, как известно, «белые пришли — грабють, красные пришли — тоже грабють», не способствовала освоению этих земель. Мужиков и лошадей мобилизовывали обе воюющие армии, не хватало рабочих рук, семян, инвентаря, скота. Земля, столь щедро пожертвованная большевиками без выкупа, зарастала сорняками, корни которых срослись в такую сеть, что их и пара волов не брала.

А главное в том было, что крестьянство перестало верить большевикам с их земным раем после дождичка в четверг. И сеяло теперь с расчетом, чтобы семью прокормить да на семена припрятать так, чтоб никто не нашел. Ни в кожаных куртках, ни с красными околышами, ни соседи за плетнем. Да порука в семье, что ни за что не скажут, где зерно, даже если наган матери в лоб уткнется. Помереть от голода куда страшнее, чем от пули.

Страх этот полной мерой испытал на себе город. А кроме мирных обывателей нужно было кормить армию внешнюю — Красную, армию внутреннюю — войска НКВД, милицию, чиновничью свору, партийцев, рабочих, детей-сирот, которых расплодилось после войны столько, сколько в России отродясь не было.

Надо сказать, что как крестьянство не верило большевикам, так и большевики не верили крестьянству. Прежде всего потому, что у них не было никакой крестьянской программы в крестьянской стране. Для крестьян зажиточных услужливая пропаганда отыскала название «кулак», хотя в деревне эти «кулаки» исстари назывались «справными хозяевами». Да и мало их было, не поживишься, не устрашишь деревню арестом двух-трех семейств. Отсюда напрашивался вывод, что прежде, чем ввести в деревне угодный власти порядок, надо сначала резко увеличить число «справных хозяев», а уж затем — громить.