Когда герцог Гандийский проводил ночи в Риме, то никогда не возвращался раньше утра, поэтому никто в Ватикане не проявил беспокойства до того, как возвратились отвязанные лошади и тяжелораненый оруженосец. Он несвязно рассказал о том, что герцог приказал ему ждать в течение часа, и о нападении, которому подвергся, пока ожидал герцога. Оруженосец потерял слишком много крови и скончался, не успев поведать ничего более конкретного.
Тем не менее оставалась надежда на то, что нападение на оруженосца не было связано с его господином и что Хуан появится целый и невредимый. Скорее всего, как и множество раз до этого, он находился в доме очередной любовницы и ожидал удобного момента, чтобы выскользнуть, не будучи замеченным ее мужем.
Вечером Микель Корелья послал своих подчиненных прочесать район, включая дома, находившиеся поблизости от Иудейской площади. Они обнаружили следы крови в заброшенном доме; этот факт сильно обеспокоил Папу, и продолжившееся расследование привело к Тибру – месту, куда в Риме обычно сбрасывали ненужные трупы. Были допрошены обитатели прибрежной полосы, два дровосека, которые дремали, охраняя груз древесины, а также спавший в своей лодке лодочник, которого разбудил утренний холод. Все они сообщили, что видели, как трое мужчин, лица которых были скрыты масками, бросали в воду нечто похожее на тело дворянина. Когда дон Микелетто укорил их в том, что они не заявили обо всем в соответствующие службы на следующий день, эти люди пожали плечами и сообщили, что очень часто по ночам были свидетелями подобных сцен, но никто никогда ни о чем их не спрашивал. Микель отпустил их, не наказав, поскольку было очень хорошо известно, что римский обычай бросать по ночам неудобные трупы в Тибр установился задолго до папства Александра VI.
Тем же вечером Жоан испытал настоящее потрясение, увидев Анну в лавке в момент, когда он с парой клиентов обсуждал новость об исчезновении папского сына и гибели его оруженосца. Она плохо выглядела, с трудом передвигалась, но, когда самые дотошные задали ей вопрос о ее самочувствии, Анна ответила, что была больна, однако сейчас ей лучше. Она даже недолго поучаствовала в разговоре и в скором времени вежливо простилась, бросив на мужа странный взгляд.
Той ночью Анна тихонько спросила у Жоана, когда они оба уже находились в постели:
– Это правда, что он мертв?
– Да.
– И его убили вы?
– Я и кое-кто еще.
– Но как вам удалось? – пробормотала она. – Это был могущественнейший человек в Риме.
– Вы же знаете, что он предпочитал вершить свои грязные делишки без лишних свидетелей, – прошептал он. – Мы застали их врасплох.
– Почему вы убили его?
– Из‑за вас.
– Из‑за меня или из‑за вашей чести?
– Из‑за вас, потому, что я люблю вас. И потому, что они были беспринципными ублюдками, которых никто не был в состоянии остановить и которые разрушили бы жизни еще многих невинных людей.
Она ничего не ответила, и он приобнял ее – впервые после той страшной ночи. Жоан заключил жену в свои объятия и стал целовать в щеки, почувствовав, что она принимает его ласки, но, когда его губы стали искать ее, Анна остановила мужа.
– Я не могу, – сказала она.
Все рыбаки, промышлявшие на Тибре – около трехсот, – получили приказ обследовать воды реки. Им пообещали вознаграждение, и около полудня следующего дня в сети одного из них попал труп. По его богатым одеждам он был мгновенно опознан, и сразу стало ясно, что речь не шла об ограблении: в сумке были обнаружены тридцать золотых дукатов, а на шее красовалась цепь того же благородного металла. Кто бы ни был убийцей, он ясно давал понять, что совершено политическое убийство или убийство, связанное с вопросами чести.
Тело перенесли в замок Сант-Анджело, где дон Микелетто по указанию Цезаря Борджиа сформировал несколько готовых к бою подразделений на случай, если это убийство было предвестием военного переворота. Там же тело раздели, обмыли и обрядили для похорон в роскошные одежды ватиканского знаменосца. Когда все было готово, торжественная процессия сопроводила гроб в церковь Санта Мария дель Пополо, где он был выставлен, чтобы весь Рим смог отдать последние почести.
– Анна, сопроводите меня в Санта Мария дель Пополо, – попросил Жоан, когда они с супругой находились в спальне после обеда. – Вы увидите его тело.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, которые тут же наполнились слезами.
– Я не хочу лицезреть его ни в каком виде. Дай Бог, чтобы его никогда не существовало.
– Все в прошлом, любовь моя, – сказал Жоан, беря ее за руку и целуя. – Он мертв, и умер за свои деяния. А теперь забудем его.
– Мы не сможем этого сделать, – сказала она, дрожа всем телом. – Никогда не сможем.
– Но почему?
– Потому что у меня задержка, уже давно, – сказала она и разрыдалась. – Я беременна.
Жоан в ужасе посмотрел на жену, понимая, что это означало. Любой из этих двух проходимцев-насильников мог быть отцом! Но, собрав волю в кулак, он постарался сохранить спокойствие и после паузы ровным голосом произнес:
– Это будет мой ребенок, так же как вы являетесь моей женой. – Лицо Жоана казалось бесстрастным, но за этой маской скрывалось безмерное отчаяние.
– Нет, он никогда им не будет, даже если этот ребенок и в самом деле ваш. Это будет человек, заклейменный позором… Человек, чье рождение всегда будет вызывать кривотолки…
– Он будет моим, потому что вы – моя жена, Анна. Потому что мы любим друг друга и потому что они овладели вами всего лишь раз с ненавистью и насильно, а моей вы становились множество раз в большой любви. Это будет мой ребенок, Анна. Он будет моим.
Жоан протянул ей руки, чтобы она спряталась в его объятиях, но Анна не пошевелилась. Он подошел к ней, чтобы обнять.
– Оставьте меня, – оттолкнула его Анна, заливаясь слезами. – Я нечистая.
Она бросилась на постель лицом вниз и снова зарыдала. Жоан, не зная, как поступить, погрузился в молчание; его взгляд бесцельно блуждал по полутемной комнате. Он в ужасе осознал страшную вещь: его супруга, возможно, будет считать себя оскверненной всю оставшуюся жизнь.
Анна лежала в том же положении на кровати долгое время после ухода Жоана. Она оттолкнула его, отвергла его прикосновения, его ласку. Даже он не мог смягчить ее боль, она хотела остаться одна. Смерть Хуана Борджиа была слабым утешением. Это чудовищное насилие могло породить только монстра. И она чувствовала, что семя одного из этих ублюдков проросло внутри нее. Оно росло в ней, в самом сокровенном месте ее тела. Хуан Борджиа был мертв, но память о нем и последствия ее позора оставались живы. Как же она хотела дать жизнь ребенку Жоана! Не только из любви, которую она к нему питала, но и потому, что хотела отблагодарить его за нежность, которую он испытывал к Рамону, сыну ее первого мужа. А что она даст ему взамен? Сомнения, постоянное воспоминание об одном из самых ужасных моментов их жизни. И даже если родившийся из ее чрева ребенок и в самом деле будет от Жоана, он все равно всю жизнь будет жить с этим пятном и не освободится от него никогда.
Жоан вместе с Никколо прибыл в церковь Санта Мария дель Пополо, чтобы сохранить внешние приличия, отдав долг памяти тому, чье тело было выставлено там. На пурпурно-желтых мундирах ватиканских гвардейцев выделялись траурные повязки, а свет факелов, которые они держали, сливался со светом от множества свечей, горевших в храме. Тишина нарушалась лишь шарканьем ног людей, проходивших рядом с гробом, и приглушенными голосами гвардейцев, направлявших эти одетые в траурные одежды то́лпы. Папа удалился в свои покои; скорбную церемонию возглавляли Цезарь в своих кардинальских одеждах и Джоффре Борджиа. Рядом с ними находились их двоюродный брат кардинал Хуан Борджиа Ланцоль и прочие родственники. На почетном месте расположился дон Микелетто; он стоял очень прямо, одетый, как и все, в черное и с оружием на поясе. Его взгляд встретился со взглядом Жоана, но валенсиец лишь едва качнул головой в знак приветствия.
