Аэромобильность, усиливает чувство неуязвимости, вездесущности. Техника. Она спасала человеческие жизни, но она и отнимала их. (Лучшая «мобильность» – это убраться домой. Но это – еще и дезертирство.)
Страх и движение, страх и топтание на месте. Трудно выбрать, что лучше – ожидание действия или само действие. Бой щадил гораздо больше людей, чем убивал. Но от перерывов в боях страдали все, особенно тогда, когда ежедневно шли на поиски следующего боя. Тяжко идти в бой маршем; страшно – на грузовиках и бронетранспортерах, жутко – на вертолетах, хуже всего – на вертолетах, когда тебя несет с такой скоростью навстречу такому кошмару. А уж если попал в вертолет, подбитый наземным огнем, и выжил, то «вертолетный комплекс» гарантирован до конца дней.
Однажды при «горячей посадке», когда вьетконговцы встретили ураганным огнем из-за деревьев, росших примерно в ста метрах от места приземления, лица солдат вжались в болотную жижу; огонь заставил ползти по-пластунски туда, где траву не раздувал ветер, поднятый вертолетными винтами. Не Бог весть какое укрытие, а все же лучше, чем ничего. Не успели все высадиться, а вертолет уже взмыл в небо, заставив последнюю группу солдат прыгать между двух огней – наземных пулеметов и вертолетного из дверного проема. Потом капитан устроил перекличку. Ко всеобщему удивлению, жертв не было, никто не пострадал, кроме одного солдата, растянувшего ногу при прыжке с вертолета. Он припомнил потом, что, барахтаясь в болотной грязи, больше всего боялся пиявок…
…Когда в сто семьдесят третьем батальоне служили молебен по солдатам, на плацу выстраивали ботинки убитых. Такова была старая традиция воздушно-десантных войск. Рота пустых башмаков находилась в тени, принимая-благословение. Их истинные адресаты были отправлены в пронумерованных мешках домой через так называемое «Бюро путешествий для покойников». Многие восприняли башмаки как торжественный символ и погружались в молитву.
Молитвы произносились в Сайгоне, в дельте Меконга, в горах, в блиндажах морских пехотинцев, на «границе» вдоль демилитаризованной зоны. Но на каждую молитву с одной стороны приходилась молитва с другой. Молитвы бывали разные. Одни взывали к Богу. Другие… – к политическим руководителям, на которых нет креста. И трудно было сказать, чья возьмет верх. В Хюэ мать императора вплетала в волосы зернышки риса, чтобы вокруг летали и кормились птички, пока она молилась. В обшитых деревом кондиционированных кабинетах-«часовнях» командования Миссии американской военной помощи (МАЛО) во Вьетнаме, служаки кадили вовсю, молили милосердного доброго Бога Иисуса благословить склады боеприпасов, батареи стопятимиллиметровых гаубиц и офицерские клубы. После службы вооруженные лучшим в истории оружием патрули несли смерть людям, чьи жрецы умели сами сгорать на уличных перекрестках, оставляя лишь кучки серого пепла. Из глубин аллей и из-под сводов пагод доносились слова буддийских молитв о мире. Сквозь тяжелый запах азиатских улиц пробивался аромат курящихся благовоний.
Суеверными в Сайгоне становились все. Как-то посол США Генри Кэбот Лодж прогуливался в сопровождении журналистов по сайгонское зоопарку, и сквозь прутья решетки на него помочился тигр. Лодж изволил пошутить: «Тому, кто обрызган тигриной мочой, грядущий год не может не сулить успеха». Лоджа ждали роковые неудачи. Тиф был ни при чем… Суеверие и приметы не помогали.
Люди гибли ежедневно из-за мелочей. Человек чересчур устал, чтобы застегнуть даже пуленепробиваемый жилет, устал, чтобы почистить винтовку, чтобы прикрыть ладонями зажженную спичку, чтобы соблюдать обеспечивающие безопасность правила, требуемые на войне. Просто солдат чересчур устал. Казалось, что обессилела сама война; полуобезумевшая военная машина катилась куда-то сама по себе в состоянии полной депрессии. Целые дивизии действовали как в кошмарном сне, проводя боевые операции без всякой логической связи с их основной задачей. Машина разладилась, а настроить ее было нельзя. И проводили любые исторические параллели.
Солдаты сходили с ума кто в разгар боя, кто в патруле, кто вернувшись в лагерь, кто в отпуске, а кто и месяц спустя после возвращения домой. Помешательство стало неотъемлемой частью службы во Вьетнаме. И этот синдром продолжается и четверть века спустя.
В 60-х годах в Америке уже начали понимать, что вьетнамскую проблему можно решить только одним путем: всех, даже дружественных, вьетнамцев погрузить на корабли и вывезти в Южно-Китайское море. Потом разбомбить страну, измельчить в порошок, а корабли затопить. Побелить эту страну нельзя, можно только уничтожить, и они принялись за уничтожение с захватывающим дух пылом, не оставляя камня на камне. Но посеешь ветер, пожнешь бурю…
Восстание на Тэт 1968 года
Такого восстания еще не знал Вьетнам. На Лунный новый. 1968 год огонь бушевал в 142 городах и селениях. В Сайгоне, Дананге, Хюэ.
Двор американского центра в Хюэ был весь в лужах от дождя. Под тяжестью воды провисали брезентовые крыши грузовиков и джипов. Шел пятый день боев, и все не понимали, почему Вьетконг не атаковал дом в первую же ночь. В ту ночь во двор забрел огромный белый гусь. Его крылья отяжелели от мазутной пленки, образовавшейся на поверхности луж. Каждый раз, как во двор въезжала машина, гусь начинал яростно бить крыльями и шуметь, но уходить со двора не собирался. Насколько известно, его так и не съели.
Человек двести набилось в две комнатушки, которые раньше служили столовой. Армейцы были не в восторге, что приходится расквартировывать столько проходящей морской пехоты, а все журналисты, болтающиеся под ногами в ожидании того, что бой переместится на противоположный берег реки, в Цитадель, просто приводили их в ярость. Считалось удачей найти на полу достаточно места, чтобы прилечь, еще большей удачей – найти носилки, и уж совсем фантастическим везением – если носилки оказывались новыми и, главное, пустыми…
Всю ночь напролет содрогались от бомбовых разрывов за рекой немногие уцелевшие оконные стекла, прямо у дома беспрерывно хлопал миномет. В два или три часа утра возвращались морские пехотинцы из патрулей, топали по комнате, не особенно заботясь, наступают на кого-нибудь или нет. Они включали радиоприемники и перекликались через весь зал. «Право, парни, неужели вы не можете подумать хоть немного о других?» – спросил журналист-англичанин. Его слова вызвали такой взрыв хохота, что проснулись все, кто еще спал.
Через дорогу находился лагерь для военнопленных, и как-то утром там возник пожар. Все видели черный дым над колючей проволокой, слышали пальбу из автоматов. Лагерь был полон пленных и подозреваемых в принадлежности к Вьетконгу. Охрана утверждала, что пожар устроили сами заключенные с целью совершить под его прикрытием побег. Южновьетнамские солдаты и несколько американцев стреляли наугад в огонь. Падающие на землю тела тут же охватывало пламя. Всего лишь в квартале от дома на тротуарах лежали трупы местных жителей. Ими был усеян и парк над рекой. Было холодно, солнце не выходило. Промозглый мрак служил фоном всему, что происходило в Цитадели Хюэ.
Противник так глубоко «врылся» в стену цитадели, что авиации приходилось сносить ее метр за метром, сбрасывая напалмовые бомбы всего лишь метрах в ста от передовых позиций. К группе солдат подошел мальчик лет десяти. Он смеялся и потешно тряс головой. Горящая в его глазах ярость должна была бы объяснить каждому, что с ним, но большинству солдат и в голову не приходило, что ребенок-вьетнамец тоже может сойти с ума, а когда они, наконец, это поняли, ребенок уже пытался выцарапать им глаза, цеплялся за комбинезоны, пока его не сгреб сзади за руки чернокожий пехотинец.
– Уходи, парень, – сказал он, – пока кто-нибудь из этих… тебя не пристрелил, – и отнес ребенка к санитарам.
В медсанчасти раненых грузили на полутонный грузовик. Один из молодых солдат плакал, он лежал на носилках, а сержант держал его за руки. Солдат все повторял:
– Мне не выжить, сержант, мне не выжить. Я умру, да? Умру?
– Господи, да нет, конечно нет, – отвечал сержант.
– Умру! Умру!
– Тебя не так уж сильно ранили, – сказал сержант. – Заткнись, мать твою. Понял?
Парню вряд ли суждено было выжить. Ранение было в горло.
Штурмовал стену батальон морской пехоты. Потери составляли примерно по человеку на каждый отбитый метр; четверть из них убитыми. Этот батальон, который позже стал известен как «Цитадельный», участвовал во всех самых ожесточенных сражениях, выпавших за 1968 год на долю морской пехоты. В январе между перевалом Хайван и Фулок он дрался с теми же частями противника, что и здесь, в Хюэ, в феврале. Численность состава каждой из рот не достигала и взвода. Каждому было ясно, что происходило. Все только и мечтали, чтобы оказаться в числе эвакуированных по ранению. Так можно было надеяться, что удастся еще вырваться из кромешного ада.
