для спасения знамени. Полностью осуществить наш замысел, к сожалению, не удалось, но ведь и нельзя сказать, что наша затея полностью провалилась. Все-таки Омикур отыскал знамя и наверняка уже добрался до Бельгии. Что касается меня, то я был совершенно счастлив после того, как услышал это великолепное
"Prussian, Prussian", сказанное мисс Клифтон немецкому офицеру прямо в лицо. После этих слов я был готов переносить любые лишения и сколько угодно сидеть на немецком посту. Не повезло сейчас — повезет в другой раз. Ведь теперь я был готов все начать сначала и сделать все от меня зависящее, чтобы спастись.
Из конюшни меня вывели только после полудня. На улице уже поджидали уланы, которым было поручено меня конвоировать. Мисс Клифтон стояла довольно далеко от конюшни и на прощание махала мне платком. Когда мы тронулись, я оглянулся и обнаружил, что за нами следует ее верный слуга. На руке у него была повязка с красным крестом.
Куда меня вели? Несомненно, в Седан, решил я. Но мы миновали город, прошли еще два километра и добрались до моста, переброшенного через канал. Здесь находился немецкий пост, усиленный артиллерийскими орудиями. Меня передали какому-то младшему лейтенанту, а тот, указав рукой на раскинувшийся передо мной огромный луг, коротко сказал:
— Идите.
Оказалось, что меня доставили на полуостров Глэр, на котором немцы устроили своего рода тюрьму для французских военных. К тому времени уже стемнело, лил проливной дождь, и я шагал по жидкой грязи, утопая по самые щиколотки.
Пруссак велел мне идти. Что ж, прекрасно, но куда идти? Лошадь или бык чувствовали бы себя отлично на таком затопленном лугу и обязательно нашли бы, что поесть и где поспать. Но я-то не был ни быком, ни лошадью, и к тому же в конюшне, где меня держали всю ночь и весь день, мне не дали ни кусочка хлеба.
Я успел сделать несколько шагов и сразу заметил группу людей, одни из которых сидели, а другие лежали прямо в грязи. Я подошел к ним. Оказалось, что это были французские пехотинцы. Их держали здесь, как стадо свиней, ожидающих открытия ярмарки.
Один такой пехотинец в красных штанах остановил меня и спросил:
— Что вы здесь ищете, сударь?
Я ответил, что я не сударь, а солдат, и что переоделся я, потому что хотел спастись, но пруссаки схватили меня и привели сюда.
— Значит, вам повезло. К счастью для вас, вы этого не видели.
— Что я не видел?
— Вы не присутствовали при капитуляции. Это было совсем не весело! Вот я — военный музыкант, и у меня забрали мой кларнет. Они решили, что кларнет — это оружие. А потом нас загнали на этот луг. Теперь мы тут все вперемешку. Палаток нет, огня нет, соломы нет, хлеба нет. Не могли бы вы продать мне кусочек хлеба?
Я и сам собирался задать ему такой вопрос, но вместо этого сказал, что не ел со вчерашнего дня.
— Они хотят уморить нас голодом. Так будет экономнее.
Музыкант понял, что я ничем не смогу ему помочь. Он еще больше загрустил, повернулся ко мне спиной и улегся рядом со своими товарищами. При этом он с такой силой рухнул на землю, что забрызгал меня грязью.
Я заметил, что люди здесь стараются держаться кучками. Одни стояли, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, а те, что устали, ослабли или потеряли всякую надежду, лежали прямо на голой земле. Время от времени мимо наших солдат проходили немецкие офицеры. На них были непромокаемые шинели и галоши, и держались они очень надменно. Их сигары ярко вспыхивали в ночи, поэтому заметить их можно было издалека.
Я долго мерил шагами поле, не понимая, зачем я это делаю и что ищу. Поле было засеяно свеклой. Шагая из стороны в сторону, я неожиданно набрел на кучу камней и улегся на нее. Было жестко, но почти сухо.
"Завтра посмотрим, что делать дальше", — подумал я. Засыпая, я все повторял про себя, копируя акцент мисс Клифтон: "Prussian! Prussian!"
XIV
Ночь казалась бесконечной. Я мучился от голода и холода, да к тому же мое ложе было страшно жестким. Чтобы подбодрить себя и смириться с ситуацией, я думал о том, что мои товарищи, лежащие в грязи, чувствуют себя еще хуже. Но смириться не получалось по той лишь причине, что мне никак не удавалось обсохнуть, несмотря на то что я старательно выжал всю одежду. Время от времени наваливалась усталость, и я засыпал. Но тут же мне начинало сниться, что у меня какие-то проблемы с водой: я пытался обычным образом влить воду в рот, а она впрыскивалась в меня через кожу посредством нового метода, изобретенного императором. Метод имел два достоинства — он позволял утопить пациента и заморозить его. К сожалению, я действительно тонул, замерзал и впитывал воду всем своим телом. Вся новизна этого метода заключалась в том, что он мне снился, но на самом деле причины столь "приятных" ощущений были просты и объяснялись тем, что мокрая одежда давила на мое тело. Господи, как давно прошли те времена, когда меня настойчиво оберегали от сквозняков, а по возвращении с охоты я находил дома теплые тапочки, заботливо приготовленные для меня моей матерью.
Нестерпимо медленно, час за часом, минута за минутой, ночь приближалась к концу, и вот наконец темный небосвод постепенно начал светлеть. Вдали уже можно было различить контуры холмов и деревьев. Казалось, что они выплывали из густого тумана и постепенно обретали четкие очертания. Я встал со своего каменного ложа и, поднявшись на вершину небольшого бугра, возвышавшегося над полем, попытался определить местоположение нашей тюрьмы. Постепенно мне это удалось.
После Седана река Маас поворачивает на север, но у подножия лесистых Арденнских гор она резко уходит на юг, в результате чего образуется небольшой полуостров, который превратился в настоящий остров после того, как через перешеек был прорыт обводной канал. Именно на этот остров немцы и согнали французских военнопленных. Система их охраны включала два рубежа, одним из которых служила река, а вторым — расположенные на огромном лугу многочисленные посты, между которыми длинной цепью выставили часовых. Сбежать с острова было крайне трудно, так как для этого необходимо было вплавь перебраться через реку на глазах у часовых.
И вообще, перед тем как думать о побеге, было бы неплохо поесть и согреться. Неподалеку от меня тянулся небольшой поросший ивами овраг, а сразу за ним росла группа деревьев, поверх которых был виден дымоход какого-то дома.
