видит на подушке ее лицо и… нет, это не глаза Пегги, не ее лицо, не ее волосы,
не ее нос и не ее губы.
Он не так глуп, не так беспечен. Он знал, что делает:
Пегги хочет остаться друзьями, так что ему нужно двигаться дальше.
И потом, она знает о Мэй. Эта ночь должна была случиться.
Хоть в чем-то он поступает правильно.
Он садится в постели, и в окно падает свет с улицы,
освещая изгибы лица Мэй, ее тела. Она слегка улыбается во сне,
и он думает: вот бы и он мог так мирно выглядеть во сне.
Его голову будто режут ножницами. На секунду он думает снова лечь,
обнять ее, притянуть поближе, может, поцеловать в висок, в лопатку,
сказать ей… Что он может ей сказать? Он тихо выскальзывает из постели ― но недостаточно тихо.
Она открывает глаза и ловит его руку.
― Все хорошо? ― шепчет она.
― Да, ― бормочет он. Собственный голос кажется ему резким, грубым. ― Спи.
Но она садится.
― Тебе что-нибудь нужно? ― спрашивает она. Она всегда спрашивает.
Их непохожесть душит его.
― Нет, все хорошо, ― говорит он.
Ее лицо в полумраке искажается.
― Извини, если… Я не знала… Я…
― Мэй, все в порядке…
― Все, что я сказала. Если это слишком. Извини… Я не хочу, чтобы ты… что-то подумал и…
― Все хорошо. ― И это правда. Это не ее вина. ― Правда. Все хорошо.
Она смотрит на него в темноте широко распахнутыми глазами.
― Честно?
― Да. ― И чтобы она поверила, он наклоняется к ней и целует ее в лоб, в губы.
Но у нее все равно такой испуганный вид, она так благоговеет перед ним, что он принимает решение.
Он снова целует ее, на этот раз сильнее.
― Мэй, все хорошо, ― шепчет он, целуя ее. ― Правда.
Они вместе валятся на постель, и он говорит себе: это к лучшему.
Он может построить что-то новое.
Возможно, думает он, все это было ради нее.
Ева
2014
Постепенно, день за днем, учеников у Евы становится все больше.
Поначалу в гостиной бабушки Цзяи собиралось меньше пятерых детей.
Но потом об уроках пошла молва, и детей становилось все больше и больше; теперь они занимают всю комнату, и Цзяи приходится уходить на кухню, пока занятия не закончатся.
Ева учит детей творить то, что им самим хочется: наброски, выполненные плавными, мягкими, смелыми линиями; акварели и картины маслом с тщательно прорисованными тенями; карандашные изображения всего, что только можно, ― от животных, персонажей мультфильмов и пейзажей до чудовищ и волшебства.
Кантонский Евы не так хорош, как ей бы хотелось, но она изо всех сил старается, чтобы детям было интересно.
Она помнит, что ей говорила мать: «Я хочу, чтобы это всегда было тебе в радость».
Еву пронзает воспоминание об улыбке матери: какой она была лучезарной, какой красивой, когда Ева перевернула холст, чтобы показать ей свою первую картину ― бушующий лавандовый океан, населенный сказочными морскими обитателями. «Ты так свободно выражаешь свой талант, ― сказала ей мать. ― Береги это в себе. ― И немного грустно добавила: ― Я в детстве так не могла».
Так что Ева говорит своим ученикам:
― Здесь вы всегда можете быть собой. ― И затем в точности повторяет слова матери: ― Я хочу, чтобы творчество всегда было вам в радость.
Однажды, после занятий, Ева разговаривает с бабушкой Цзяи и тетей Дороти.
― Мне кажется, я нашла свое призвание, ― говорит она. ― Впервые с… ― Она до сих пор не может произнести это вслух. ―…с двенадцати лет я чувствую, что мне есть ради чего просыпаться по утрам.
― Что-то мне подсказывает, что это только начало, ― говорит тетя Дороти. ― Пока это только соседские дети, но скоро пойдут и другие. Стоит подумать о более подходящем помещении для занятий. Начать брать деньги за уроки.
На пару секунд Ева задумывается.
― Если это будут местные дети… то я бы не хотела.
Тетя Дороти пожимает плечами.
― Почему? Я понимаю, что тебе нравится проводить время с детьми и ты не считаешь это работой. Но нет ничего плохого в том, чтобы на этом зарабатывать.
― Я знаю, что в этом нет ничего плохого, ― говорит Ева. ― Но…
― Но?..
― Мне кажется, моя мать бы так не поступила.
На лице бабушки Цзяи отражается любопытство; они почти не говорили о матери Евы. И Ева задумывается: что же отец рассказывал своей семье о девушке, которую полюбил и с которой завел семью на другом конце света?
Тетя Дороти мудро улыбается.
― Но так поступил бы твой отец.
И Ева думает, что она, возможно, права.
Они разговаривают за лапшой со свиными ребрышками, димсамами и жареной капустой в рыбном соусе.
Бабушка Цзяи отпивает чаю и, прожевав очередной кусок, задает Еве вопрос, которого та ждала.
― Дорогая, если ты не против, я бы хотела узнать больше о твоей матери. Джошуа почти ничего о ней не рассказывал. Какой она была?
В тот вечер, когда бабушка Цзяи легла спать, тетя Дороти приходит и садится рядом с Евой, которая готовится к завтрашним занятиям. Обеденный стол завален разноцветной бумагой, из которой Ева вырезает разные формы.
― Мне жаль, если тебе было нелегко, ― говорит тетя Дороти, ― говорить о матери.
Ева складывает из листа розовой бумаги прямоугольник, а затем квадрат.
― Ничего, ― тихо отвечает она. ― Я предполагала, что рано или поздно бабушка спросит.
― А ведь она права. Мы мало что знаем о твоей матери. Благодаря твоему отцу ― почти ничего.
Ева не отвечает, и Дороти продолжает:
― Судя по твоим рассказам, она была замечательной.
Ева берет ножницы и режет квадрат пополам. Из зеленого квадрата получается круг и два треугольника.
― Она бы очень тобой гордилась, ― говорит тетя Дороти.
Ева пытается найти подходящие слова, но не может. Она вдруг думает: Томми бы нашел что сказать. Что-то, что удовлетворило бы собеседника и при этом не выдало его истинных чувств. Но она не Томми.
Тетя Дороти вздыхает и берет Еву за руку.
― Я знаю, что не всегда говорю правильные вещи, ― говорит она. ― И я, наверное, никогда по-настоящему не пойму, что ты чувствуешь. Но я рядом. Если буду тебе нужна.
Позже Ева впервые за долгое время закрывает глаза, а открыв их, оказывается у дома в Примроуз-Хилл, где выросла ее мать.
Около полудня, солнце высоко. Она стоит на тротуаре через дорогу и смотрит в окно первого этажа, где маленькая девочка ― ее мать ― сидит у мольберта с
