— Я только что узнала подробности происшедшего с вашим подмастерьем Клаасом в Слёйсе. И я чувствую некоторую ответственность… Ссора, которая привела к его ранению, началась с другого неприятного происшествия, в котором была замешана и я. Мне хотелось узнать, как он себя чувствует.
На круглом лице Марианны де Шаретти появилась открытая улыбка.
— Не вините себя ни в чем, — утешила ее вдова. — Клаас просто невыносим со своими проделками. Он сам кличет на себя неприятности, но теперь ему уже лучше. Он мог бы даже отправиться в Слёйс, но лекарь велел пока подержать его дома, чтобы он окончательно поправился перед дорогой. Подождите, я позову его. Увидите сами.
— Перед дорогой? — переспросила Кателина.
Но вдова уже исчезла, а когда вернулась, то впереди себя втолкнула Клааса, который встал перед Кателиной.
Вероятно, из-за того, что в последнее время он не работал в красильне, от него пахло чуть лучше, чем обычно. Поношенный дублет и шоссы были штопанными, но чистыми и, насколько она могла судить, не скрывали никаких серьезных увечий. Взглянув ему в лицо, она решила сперва, что и здесь все осталось без изменений, поскольку была слишком мало с ним знакома, но затем, когда полено в камине вспыхнуло чуть поярче, при этом свете она заметила, что глаза кажутся посаженными чуть глубже, чем помнилось ей. Затем на щеках возникли две ямочки, словно вдавленные пальцами, и он воскликнул:
— Как это мило с вашей стороны, сударыня, так утруждать себя! Или таково было пожелание милорда Саймона? Я слышал, казначей Бладелен пригласил его к себе.
Марианна де Шаретти поджала губы. Этого оказалось достаточно, чтобы провести аналогии.
С улыбкой Кателина заметила:
— Вот уже второй раз за сегодняшний вечер меня ставят на место. В первый раз это сделал милорд Саймон, как вы называете его.
— Ну, нужно же его как-то называть, — отозвался подмастерье.
Опустившись на стул, Марианна де Шаретти вздохнула.
— Мы надеялись, что с этим делом покончено. Эта история вызвала куда больше толков, чем того заслуживает.
— Все закончится, лишь когда Саймон наконец уедет, — возразила Кателина. — А что, Клаас тоже покидает Брюгге?
— Да, и очень скоро, — подтвердила вдова де Шаретти. — Бросает красильные чаны ради Италии, — с улыбкой она покосилась на своего подмастерья. — Клаас присоединится к моему капитану Асторре на пути в Милан. Если все выйдет, как мы задумали, то там за год он сделает хорошую карьеру. Согласитесь, он просто создан для этого.
Да, это сложно было отрицать. Глядя на привлекательное лицо подмастерья, освещенное отблесками пламени, Кателина задумалась, однако, что же в таком случае кажется ей странным во всей этой истории.
Говорят, Клаас не умел драться. Он даже не знал толком, как противостоять Саймону. Подмастерью негде было научиться военному делу.
— Тебе придется многое осваивать заново, — заметила она. — Умеешь ездить верхом?
Ямочки сделались еще глубже. Он покачал головой.
— Они собираются посадить лошадь верхом на меня.
Кателина отвела глаза.
— Вы решили, что ему будет лучше уехать из Брюгге, — сказала она вдове. — Полагаю, вы правы. Он заполучил себе опасного врага в лице милорда Саймона, и боюсь, второго, еще более опасного, в лице виконта, его отца.
Раздосадованная своей недавней оплошностью, вызванной неведеньем, она была рада обнаружить теперь, что ее слова стали причиной изумленного молчания.
Вдова Шаретти переспросила:
— Отец милорда Саймона?
— Джордан де Рибейрак. Он был сегодня на банкете. Как мне сказали, он живет во Франции.
— И разделяет отношение своего сына к Клаасу? — спросила вдова.
— Да, мне это точно известно, — резко отозвалась Кателина. Она повернулась к подмастерью, который не принимал никакого участия в разговоре. — Я хотела принести свои извинения. Я передала твои слова — не слишком лестные — милорду Саймону. Я не сказала, от кого их услышала, но, похоже, он узнал сам. Отчасти, в этом причина его гнева. Мне очень жаль.
Он пошевелился, затем улыбнулся чуть заметно.
— В этом нет нужды. Вероятно, это те же самые слова, с которыми я и сам обратился к нему в другой раз. И, по-моему, обстоятельства нашей встречи разозлили его куда сильнее, чем любые оскорбления. Не тревожьтесь понапрасну, и в особенности не стоит ссориться с милордом Саймоном и с его отцом из-за меня.
Кателина уставилась на него, на миг позабыв о своем хорошем воспитании.
— Я не нуждаюсь ни в каких посторонних причинах, чтобы порвать всякие отношения с этой парочкой. Будь я бургомистром Брюгге, я бы выставила их из города.
Он не ответил и даже не улыбнулся.
Вдова мягко заметила:
— Полагаю, Клаас, тебе стоит поблагодарить госпожу и вернуться к себе, если только она не желает сказать что-то еще. Мадам Кателина, вы позволите ему уйти?
Все это время он стоял. Ей следовало бы помнить, что он нездоров. Но ремесленникам никогда не предлагают сесть, разве что только с детьми.
— Прошу меня простить, — поспешила она с ответом. — Надеюсь, здоровье скоро к тебе вернется. И ты преуспеешь на новом месте.
Коротко поблагодарив ее, он вышел из комнаты, а когда дверь за ним закрылась, Кателина, не сводя взгляда с бокала вина, который предложила ей хозяйка дома, промолвила:
— Полагаю, вам будет недоставать его, несмотря на все неприятности. Он забавный паренек.
Наступило молчание.
Затем вдова отозвалась:
— Да, он очень необычный. Проблема в том… на самом деле, проблема в том, что он не умеет защищаться.
Кателина улыбнулась.
— Ну, эту науку он освоит очень скоро. Из него выйдет хороший солдат.
— Нет, — возразила вдова, сдвинув тонкие брови, словно силясь поточнее объяснить свои слова. — Не в том дело, что он не может защититься. Он просто не хочет. Он как собака, думает, что все вокруг его друзья.
Едва ли подобных мыслей достоин простой подмастерье, а если и достоин, то это не обсуждают вслух со случайными знакомыми.
— Ив особенности женщины! — с улыбкой ответила Кателина. — Действительно, давно пора этому мальчишке покинуть Брюгге и набраться немного здравого смысла А теперь расскажите, какие у вас планы касательно сына Что будет дальше с Феликсом?
Она не знала, как долго после ее ухода Марианна де Шаретти стояла в дверях, глядя на опустевший двор, прежде чем наконец закрыть дверь и вернуться в дом.
В коридоре она на миг задержалась у подножия лестницы, что вела на чердак, в спальню подмастерьев, — словно пытаясь проникнуть в сокровенный смысл безмолвия, которое царило во всех комнатах ее дома наверху и внизу.
