У хан-кама серые глаза — нечистый цвет, дурная примета, еще один повод для сплетен и слухов. Впрочем, слухам Лылах не верил. Слухи Лылах создавал. Но на данный момент у него имелись совсем иные заботы.
Триада 3.2 Бельт
Когда Всевидящий прикрывает свое Око — в мире начинает твориться полное безобразие. Грех этим не воспользоваться.
Фраза, предваряющая многие крупные глупости и немногие великие дела.
А прелесть этой игры состоит в том, что листы тасуются самым невообразимым образом и, ложась рядом, составляют интереснейшие рисунки. И даже то, что при раскладе тебе вышел Дурак или Боевой Голем — еще ничего не значит.
Об игре в высокий бакани.
Камин нещадно чадил, заполняя узкий зал дымом. И тепла давал куда меньше, чем угли жаровен, расставленных вдоль стола по приказу Хэбу.
— Крохи былого величия. Но милостью богов я буду рад разделить их с вами, — сказал старик в самый первый день. — Лишь надеждою живы…
Насчет надежды он, конечно, поторопился. На ней одной и ноги протянуть недолго, если без хлеба-то. Но хлеб имелся, и сыры, и репа, и даже мясцо с вином. А для коней — овес и сено. Не так беден и убог был ханмэ Мельши, как Бельту показалось вначале. Но камин все ж чистить надобно, а то и угореть недолго: старик вон кашляет, да так, будто уже в гости ко Всевидящему собрался. Хотя нет, это демоново отродье еще всех переживет. Хоть с виду еле-еле дышит, а Орина за пару деньков приручил, привязал к себе внучкой. И прочим приют дал, а те и рады. Ну, кроме Ласки, конечно. И Бельту бы радоваться, что в тепле да на довольствии, но вот жжет душу, точно глаза от дыма.
Недоброе место Мельши, умученное. И ведь прежде-то, по всему, крепкое хозяйство было: не только овины, амбары, скотный двор да конюшня имелись в замке, но стояли на заднем дворе и кузня, и пивоварня, и сукновальня, и кожевенный дворик, под навесом которого так и остались растрескавшиеся, потемневшие от дубильных растворов, бочки. Теперь среди всего этого обреталась тощая скотина да худые люди без надежды в глазах. Помирал Мельши. И в самом его сердце ножом торчал Понорок. Запечатанный, и цепи ржавые. Вряд ли их трогали с тех самых дней, когда на глазах у нестарого еще Хэбу заклепали толстыми костылями. К Понорку Бельт подошел только однажды, а после клял себя почем зря: близость к наклоненной башне разбередила шрам, и с тех пор тот ныл чуть ли не каждый день.
Вот и сегодня, сидя за столом, бывший камчар старался не вертеть головой. И снова твердил про себя, что иного пути нету, а холодный замок всяк лучше холодного леса.
— За тот благословенный день, когда случилось мне встретить по пути домой судьбу и надежду. — Хэбу поднял кубок. Он сидел на дальнем конце длинного стола, усадив Майне и Орина по левую руку, а по правую — Ылым, мать девушки. Бельта и Ласку отделяло от них добрых десять локтей столешницы, на которой терялось полдюжины блюд и кувшинов.
С самого начала повелось, что прочих ориновых товарищей в залу не пускали, отведя место на черной половине, но поскольку еды и питья давали вдосталь, то разбойники сим неравенством особо не тяготились. Пытался Хэбу спровадить и Ласку, да только зря, та мигом вспомнила про право рождения, благородную кровь и то, что раньше она сама побрезговала бы подобным столом. Впрочем, решающим аргументом стал-таки нож, приставленный к горлу слуги, пытавшегося прогнать девушку. А поскольку челяди в замке и без того не хватало, вопрос замяли.
— Правду говорят, что Всевидящий каждому чертит свой путь.
— Для некоторых старых козлов слишком долгий, — фыркнула Ласка, вонзая нож в кусок мяса, да так, что пробила глиняную тарелку. Снова набралась. Вино-то хоть и разбавленное, но крепкое, а она сегодня пьет и пьет.
Это от ревности. И от безделья: нечем заняться в Мельши, кроме как жрать, спать да собак стравливать. Хотя нет, работы полно, справному хозяину на несколько лет, только кто возьмется? Хрипун? Дышля? Равва? Все работнички как на подбор, один одного рукастее.
— Знак великий дан был, что не отвернулся Всевидящий от нашего рода, подарив ему надежду!
Майне потупилась, Ылым же наоборот сидела прямо, глядя точно перед собой. Чуднáя она, Ылым, дочь Хэбу, хозяйка Мельши. За все время Бельт и двух слов от нее не услышал, а старик в первый же день извинился за то, что дочь его давно и безнадежно хворает. Нет, на вид Ылым здорова и даже красива: статная, высокая, правда, те волосы, что из-под платка выбиваются, седы, но лицо молодое, чистое да умиротворенное. И четки постоянно с собой носит, но не молится, а просто перебирает бусины, гладит черно-белый кругляш Ока. А на дочь свою не глядит даже. Ну да теперь есть, кому поглядеть.
Майне хороша, хоть и не в мать пошла. Тонкая кость, необычно светлая для наир кожа и тяжелый волос, черноту которого подчеркивает алая с желтым перышком шапочка. И в цвет ей старого кроя платье, с высоким воротником и длинными, до самых кончиков пальцев, рукавами. Расшит наряд желтыми речными раковинами, но видно, что крепко ношен.
Но для Орина Майне хороша. Слишком уж хороша, если подумать — не по роду замахнулся ак-найрум. И не по положению бесится Ласка. Ох, быть беде. И подтверждая предчувствие, затянувшаяся рана еще сильнее полоснула огнем.
— Сволочи вы! Все сволочи. — Ласка оперлась на плечо, подымаясь. — Как одним, то ноги раздвигать, а другим — признания в любви слушать. Ненавижу. Слышишь, ты, тварь?! Сука малолетняя!
— Сядь. — Бельт потянул на место, но Ласка ловко вывернулась, выскользнула на центр залы, подальше, значит, чтоб не останавливал.
— Отстань. Не с тобой говорю. С ней. И с ним. Орин, посмотри на нее. Чем она лучше меня? Чем? Ответь, Орин, я требую, чтобы ты ответил!
— Ответить? — Орин резко вскочил на лавку, запрыгнул с нее на стол — только тарелка под сапогом хрустнула; а со стола — на пол по другую сторону. И как-то сразу оказался рядом с Лаской. — Ответить? Лады, сама попросила.
Шрам у Бельта на шее наполнился тупой, тягучей болью, предупреждая о том, что ночью теперь уснуть не выйдет. Эх, надо было уезжать отсюда, вчера, позавчера или много раньше, когда он еще твердо собирался дойти до Вольных городов. Есть же добрый конь Чуба и дорога есть…
А теперь Орин свернет бывшей любовнице шею и будет прав. Или она ему брюхо вспорет, и тоже будет права. Но на самом деле Бельту никакого дела до них нет, вот только шрам ноет.
— Сволочь! — Ласка замахнулась, чтобы ударить, но Орин, перехватив руку, выкрутил ее, заставил рыжую застонать от боли.
— Ты — шлюха. Обыкновенная шлюха. За шлюху я тебя держал. Как шлюху я тебя имел. Регулярно и всеми способами, которыми хотелось. Забыла?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
