У Черного квадрата куда более скромный стаж и легко обозримые «приключения»: само это слово замечательнейшая находка, при одном маленьком и не существенном «но» - устроители забыли добавить уточнение «в России», хотя и без этого все ясно. Вот, появился Черный квадрат в 1915-м, такой массивный, многозначительный и многомудрый, в красном углу выставки «0,10» как утверждение нового образа не то что бы даже только России, но и всего мира, открыл новую страницу настоящей современности, устремленной вперед, к языку будущего. Тогда он был замечен и оценен не столь уж и многими, только самыми прогрессивными, но затем, в начале 20-х, размножился, аукнулся и там, и сям, перешел и на чашки, и на ткани, перелез и на фасады, и на печать группы Уновис - Утвердителей нового искусства. В общем, всех «покрыл», пользуясь терминологией самого Малевича. Квадраты 20-х, достаточно многочисленные на выставке, квадраты Ермолаевой, Коган, Лисицкого и Суетина, чуть помельче главного, но все еще серьезные, хотя им уже и приходится из сакрального красного угла перелезать на посуду.
Затем квадрат исчезает, как не было. Так продолжается долго, вплоть до самых 60-х, когда квадрат довольно робко проклевывается у оппозиционеров, вялый, сонный, немного ватный. Этакий странный оборотень: он, утверждавший революционность во всем, теперь выполняет функцию отрицания достижений развитого социализма. В черноте его ощутима какая-то декоративная линялость, чем-то напоминающая счастливое время застоя, рай брежневской стабильности, когда так сладки и так глубоки были кухонные разговоры, говядина стоила два рубля, а баранина - рубль сорок и все шестидесятники были молоды и прекрасны. В разлагающейся жиже социализма квадрат заводится, как бактерия в питательном растворе, и будущее в нем с трудом, но можно угадать - то пока не известное будущее, когда Солженицына, за которого еще сажают, хотя все реже и реже, будут изучать дети в школе. Как много связано с Черным квадратом в грезах тех, кто это будущее готовил, как много значил он, пока томился на дне запасников русских музеев, доступный, как прозрение, немногим избранным: здесь его бросили в застенки, а за границу не выпускали.
Но вот - прорыв. Конец 80-х, все ждут перемен, и… Квадрат на квадрате, размножается делением, кто остался без черного квадрата? Черный квадрат - в каждый дом, нет ни художника, ни художницы, которых Черный квадрат бы не покрыл или они бы не покрыли Черный квадрат, «мое ли взял он, свое ли отдал», какое имеет значение. Он - настоящий символ Новой России и вместе с пущенными по миру шестидесятниками победоносно шествует по Европе и Америке, удивляясь изобилию тамошних гастрономов. Но это продолжается недолго, и вот уж в виде Черного квадрата составляют композиции из черной икры: как тонко и мило, как многозначительно и точно. Он же наше все, в том числе и изобилие. Фантазии художников обновленной России многообразны. Кто-то под впечатлением революционности Малевича садик высаживает, каждый старается как может. Все такие остроумные, изобретательные, свободные. И вот, святая правда, - Малевич, как и предсказывал, определяет язык будущего. Кажется, что так восторжествовали будетляне, то есть «люди, которые будут», как разъяснил Маяковский. Их много, судя по выставке. Только как-то не похоже, что «под серым пиджаком обывателя вместо истасканного и пропитого тельца наливаются мощные мускулы Геркулеса». Судя по их квадратикам, они не то чтобы великаны, да и сам их квадрат чем-то напоминает «кусок недоеденной капусты, запутавшийся в бороде» и воспетый все тем же Маяковским.
Язык будущего, как с ним сложно. Очень умный католический ортодокс и мракобес граф Жозеф де Местр, который при всем своем уме такое писал, что у благодарного читателя волосы на голове шевелятся от ужаса и восторга, утверждал, что «любое существо, способное к размножению, может произвести на свет лишь подобное себе создание» и что «языки диких - это именно остатки, а не изначальные элементы языка». Чрезвычайно неполиткорректное заявление, но время от времени приходит в голову страшная мысль: а может, он прав? Может, только в грядущем прошлое тлеет, а в прошедшем никакое будущее не зреет? Не может же такого быть, хотя когда я вижу во вполне достойной литературе слово «щас», все чаще и чаще употребляемое, так что всякую ироничность оно уже давно потеряло, де Местр сам собою лезет в голову. «Щас», какое-то ужасающее, отвергающее смысл «сейчас», вечное, утвердительное, прошлое отрицающее, а утверждающее то бесформенное будущее, в котором все будут говорить на языке падонкафф. Как-то это «щас» многозначительно, черно и квадратно. И все черные квадраты, детки приключений бессмертного Черного квадрата, отштампованные штампом Уновиса, сливаются в единый черный квадрат «Щас» современной России, черный-черный, на белом фоне.
«Я прорвал синий абажур цветных ограничений, вышел в белое, за мной, товарищи авиаторы, плывите в бездну, я установил светофоры супрематизма. Я победил подкладку цветного неба, сорвав, и в образовавшийся мешок вложил цвета и завязал узлом. Плывите! Белая свободна бездна, бесконечность перед вами» (Казимир Северинович Малевич. «Беспредметное творчество и супрематизм», 1919).
Посмотришь на великолепие «приключений», на замечательную выставку в Русском музее, и задашься тут же вопросом: а на фига, Казимир Северинович, ты абажур рвал?
Одна очень умная женщина, лицо, можно сказать, петербургского постмодернизма, сказала мне: «Наверное, авторы выставки в загробную жизнь не верят и не боятся встретиться на том свете с Казимиром Севериновичем». Я свято в загробную жизнь верую и очень хорошо представляю себе встречу. Длинные-длинные столы, своды такие низкие, лавки, за столами на лавках сидят авторы черных квадратов, стучат ложками по мискам. Входит Казимир Северинович. Громыхание усиливается, превращаясь в невыносимый для барабанных перепонок шум, и сквозь него все четче и четче слышится слитый в едином звуке приветственный крик: «Иииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииии!!!»
Как глубока, замечательна и многообразна современная художественная жизнь России.
Игорь Порошин, Карен Газарян
Чавкающий дивертисмент
Должен ли пианист быть миллионером
Карен Газарян. Недавно мне на глаза попался новый номер Forbes, а в нем - новый российский миллионер и по совместительству пианист Денис Мацуев. Такое вот рождение богатства из духа музыки. Если представить себе соцопрос на тему мацуевского благосостояния, мне кажется, так называемые интеллигентные люди поделятся на две категории. Одни скажут: прекрасно, что искусство оценивается столь высоко, - значит, по достоинству. Другие воскликнут: художнику следует быть бедным, чтобы творить. То есть соцопрос, как радиоусилитель, добавил бы мощи тем мантрическим камланиям, которыми живет, питается и которые производит интеллигентный человек. Бессмысленно, на мой взгляд. Дело совершенно не в этом. Дело в том, можно ли вообще обсуждать Мацуева в категориях «искусство» и «художник». Выполняя роль музыкальной заставки на Лондонском экономическом форуме, Мацуев под чавканье миллионеров играл, кажется, Гершвина. Rubati Мацуева вскоре вообще перестанут кого бы то ни было интересовать, окончательно уступив место его Maserati.
Игорь Порошин. У меня некоторые проблемы с участием в вашем соцопросе. Я не хочу повторять ни первую предложенную вами банальность, ни вторую. Мне хочется сказать какую-нибудь третью. Единственное, в чем я уверен относительно себя, - в одну социальную страту с Мацуевым я не попадаю. Это может показаться вам выдумкой, но я присутствовал на том самом ужине в Лондоне и вместе со всеми чавкал под Мацуева. Подобно вам, я и сам был исполнен раздражения, но вдруг переменился. Не к искусству Мацуева, разумеется, а к той миссии, которую он выполняет помимо, можно даже сказать, вопреки своему искусству. Да-да, я считаю Мацуева миссионером. Он возвращает музыку на свое место, туда, где она была в XVIII веке - в самый, на мой взгляд, важный, плодотворный и здоровый период ее истории.
К.Г. А что, позвольте спросить, вас раздражало в Мацуеве? Лично меня - то, что это он играл под их чавканье, а не они чавкали под его музыку. Две большие разницы. Где же миссионерство, факт преодоления? В чем вы углядели сопромат? Публика должна чавкать - Моцарт пишет «Похищение из Сераля», темп увертюры совпадает с периодичностью сокращения жевательных мышц. Музыка получается великая, прекрасная и пленительная. Но если бы вы спросили Моцарта о его миссии, он, видимо, ответил бы, что его миссия - заглядывать под кринолин. А спросите Мацуева - он станет толкать вам про политональные наложения у Бриттена, высокое искусство и гармонию. Невыносима эта фальшь, как написал Фазиль Искандер в одном давнем стихотворении.
