Читаем без скачивания Сыны Несчастья - Анн Бренон

Второе заседание по отправлению правосудия епископским судом фактически закончилось тем, что я был признан непричастным к делу. Тем же вечером я свободно ушел, окруженный пастухами из Сабартес и людьми из Планезесс. Все они дали показания в мою пользу. Глядя прямо в глаза сеньора и его бальи, они подтвердили, что в те дни я мотыжил виноградники вместе с ними, и ни разу не отлучался из деревни. Дополнительное расследование Мэтра Пьера Жирарда закончилось посрамлением доносчика, который, скорее всего, присутствовал на заседании — но я этого так и не узнал. Я обнял своих товарищей, и долго, по–дружески, сжимал обе руки Арнота Н'Айглина, пришедшего, чтобы поручительствовать за меня. Но вскоре меня охватила тяжелая тоска. Нет. Я не испытывал ни малейших угрызений совести от того, что мне пришлось лгать под присягой. Несмотря на страх, который я при этом испытывал, я не питал никакого почтения к архиепископскому правосудию; я не собирался служить ни Церки, что сдирает шкуру, ни князю мира сего. Для меня справедливым было, скорее, сделать всё, чтобы расстроить их планы причинения смерти, чтобы защитить и спасти моих близких.

Нет, тоска, что жгла меня, была иной.

Мэтр Жирард объяснил всё в достаточной мере. Я понял без особого труда, что была отслежена вся дорога беглецов из Мура. Было обнаружено, что перед тем, как явиться ко мне, они останавливались в Кубьер. И здесь их встретил Арнот Белибаст — конечно же, вначале, это были просто предположения и догадки следователя, но потом они были подтверждены этими проклятыми анонимными показаниями, потому что всегда и везде находятся люди, готовые очернить своих соседей. Арнот, которому Инквизиция Каркассона уже назначила наказание в виде ношения крестов, может получить новое обвинение в ереси. Что теперь с ним станется? А что ждет остальных членов семьи Белибастов, женщин и детей, которые и так живут на грани нищеты?

Но это было еще не все. Перед тем, как выпустить меня, Мэтр Пьер Жирард не мог удержаться от того, чтобы еще раз не брызнуть ядом. Он смотрел на меня, прищурив глаза, с каким–то отвращением. На меня, молодого пастуха, который посмел так упорно ему противиться. На меня, Пейре Маури из Монтайю, который так быстро и умело смог выкрутиться…

Я слушал его слова, преисполненные злобы и ненависти:

— Земля д’Айю, Сабартес, земли, переполненные еретиками! Дрожите же, ибо грядет время и для вас! Уже в этом году вы все это увидите. Еретики, их друзья и соучастники, знайте — мы всех вас вскоре вырвем с корнем из этих несчастных земель, как бурьян и колючки!

ГЛАВА 29

ЛЕТО 1309 ГОДА

«Мы почти дошли до старого города, и уже свернули с дороги; я рассказал им, как меня вызывали к Мэтру Жирарду, и как я ему отвечал, и как меня задержали. И я добавил еще, что он сказал мне, что все земли в Сабартес и в д'Айю переполнены еретиками, и что уже в этом году они с нами расправятся… И второй Гийом сказал мне: как ты еще осмеливаешься оставаться в Фенуийидес?».

В Планезес той странной весной жизнь, казалось, обрела свое обычное течение — но все же она была подернута какой–то завесой молчания. Больше никто открыто не говорил ни о Мэтре Жирарде, ни о судебном заседании в Сен — Поль–де–Фенуийет. Пейре Маури знал, что его дни в Фенуийидес уже сочтены — и, возможно, в деревне это знали все.

Тем не менее, он старался не подавать виду.

Виноградники и поля зазеленели. В загонах для скота стригли овец и готовились к большим июньским перегонам; все говорили, что в любом случае пастухи должны уйти на высокогорные пастбища — в Фенуийидес или Сабартес. Кто знает, все ли они вернутся? Пейре не долго мучился, обдумывая и передумывая злобные пророчества прокурора архиепископа Нарбоннского. Достаточно быстро он принял решение. Через несколько дней, при посредничестве пастуха Гийома Раффре, который был женат в Фенуийидес, но родом был из Сабартес, он предупредил своего брта Гийома Маури. Он передал ему, что хочет безотлагательно с ним увидеться.

Встреча была назначена в городе Аксе, потому что Пейре старался избегать проблем и без нужды не показываться в Монтайю. А так ему легче было придумать предлог, чтобы спуститься с высот — например, отнести мешок соли для овец от Гийома Андрю его куму в Акс — Бернату Торту, чтобы приготовится к выпасам. Бернат Торт как раз занимался провизией для пастухов и отар.

Мешок был тяжелым, даже для такого сильного мужчины, как Пейре, и он сначала нес его на спине, потом на одном плече, потом на другом. Он шел два дня, наслаждаясь первым майским теплом. Воздух благоухал высокогорными травами и запахом цветов. На первое утро, в Кодьес, молодой человек зашел выпить вина к брату Гийома Раффре, Арноту. Потом пошел дальше и постепенно, с радостью, ощущал приближение гор — глубокие мрачные ущелья, водопады, прозрачный воздух. Он ночевал в Жуку, под высоким утесом. В красивой деревне Жебец, расположенной на карнизе и нависающей над Ребенти, он остановился, чтобы поприветствовать своего дядю Пейре — первого Пейре Маури, брата его отца Раймонда — и его тут же пригласили отужинать в доме у дяди. Он тоже был добрым верующим, дядя Пейре. Молодой человек, запивая каждые два глотка крепкого вина глотком воды, шептал ему на ухо мрачные обещания Мэтра Жирарда. Советовал ему быть готовым. Быть начеку и ожидать худшего. Предусмотреть возможность немедленно бежать. Здесь уже все знали о приговорах Инквизиции: известие о мученичестве доброго человека Жаума уже достигло земли Саулт, Доннезан и Сабартес. И навстречу этим известиям эхом пришла новость о другой казни. О казни доброй Себелии Бэйль из Акса, подруги добрых людей. Ее тоже сожгли в Каркассоне, как нераскаявшуюся и упорствующую. Пейре уронил голову на руки. Почему доброта, так явственно видимая на лице этой женщины, что, казалось, оно излучало ее, не пристыдила инквизитора, не остановила его руку, не удержала его проклятия? Ужас мира сего, власти и дел того, безымянного, кто им правит, вновь охватил Пейре. Неужели ему нечего здесь больше ждать, и всё, что ему осталось, — это смотреть на неумолимое шествие обреченных на сожжение?

Но несмотря ни на что, следовало идти дальше. Миновав кузницу Аску, Пейре наконец ощутил себя в Сабартес. Впереди голубела анфилада высокогорной долины Арьежа; а в ее углублении лежал город Акс. Какая–то смесь ностальгии и опасений потихоньку вкрадывалась в его сердце, и там звучали нотки сомнения. Вот место, где больше никто уже не хотел признаваться ни в малейших связях, ни в наименьшей близости со здешней старинной кастой нотариусов и судейских, с их семьями, с их товарищами — даже в том, что некогда были их клиентами или должниками. По следу Мессера Пейре Отье и его брата Гийома, далеко отсюда, в Керси и Альбижуа, шли ищейки инквизитора Тулузы, Монсеньора Бернарда Ги; все члены их семьи — жены, братья и невестки, племянники и зятья, кузены и свояки, были под арестом в Каркассоне, и их допрашивал инквизитор Жоффре д'Абли. Уже на берегах Од были сожжены живьем юный клирик Жаум Отье, нераскаявшийся еретик, и дама Себелия Бэйль, упорствующая верующая. Рано или поздно целью расследования Инквизиции станут все верующие Акса и Сабартес — те, кто были верующими всегда, те, кто ими еще оставался, и даже те, кто уже жалел, что когда–то им стал.

Пейре вошел в город Акс в час вечерни, положил свою ломившую поясницу ношу в сутул дома Берната Торта, и направился в квартал купален — где встретил, как и было уговорено, своего брата Гийома. Два человека сидели среди десятка других, у подножия большой лестницы госпиталя, на краю площади. Два Гийома, болтавших босыми ногами в теплой воде источника для бедных. Гийом Маури и Гийом Белот, неразлучные кумовья. Пейре уселся возле них, сбросил тяжелые башмаки, закатал штаны и с наслаждением погрузил истомленные дорогой ноги в воды купальни. Ему показалось, словно с его плеч соскользнула какая–то ужасная тяжесть. Конечно, это был мешок с солью. Но еще какая–то неопределенная тревога, не отпускавшая его — тревога. Что он больше не увидит ни Гийома, ни кого бы то ни было из своей семьи. Но в этом тепле, в лучах заходящего солнца, пронизывающих воду, где искорками мельтешили насекомые и пылинки, в гомоне голосов, говоривших с родным акцентом, он прижался плечом к плечу своего брата, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

И вновь Гийом Белот смотрел на двух сыновей Маури. Он смутно припоминал другой майский день, семь или восемь лет назад: это было возле Монтайю, на битом тракте, среди овец; обоим Гийомам только исполнилось по двадцать лет, а Пейре лишь недавно перестал быть подростком. И вот теперь Гийом Белот снова смотрел на них. Даже глядя на фигуру и осанку обоих братьев Маури, было видно, что они выглядели немного иначе, чем другие молодые люди их возраста — словно в них было что–то такое, чего не хватало другим. Были ли они более рассудительными? Более стойкими? Гийом Белот очень привязался к Гийому Маури, с которым они были ровесниками — родились в один месяц, в одну пору, в тот же год. И после того, как они вместе провели детство, и даже когда один и другой женились и завели семьи, он — старший из Белотов — почти никогда не расставался со старшим из Маури. И чтобы еще больше скрепить их дружеский союз, он стал его кумом — крестным отцом его первенца. Они вместе ходили в лес рубить деревья, в поле на жатву, на хутора, в деревни, и даже в Акс — они ходили днем и ночью, чтобы служить Церкви и обеспечивать безопасность добрых людей и верующих. И сегодня они делали то же самое с какой–то энергией отчаяния. Гийом Маури, сидя на ступенях, незаметно прижался к своему брату Пейре, опустив плечи, расслабив руки, болтая ногами в теплой воде бассейна Акса, и на его лице было мимолетное выражение счастья. Пейре и Гийом Маури. Они повернулись лицом друг к другу и смотрели друг на друга, а Гийом Белот смотрел на них.