class="p1">— Что, снились дурные сны? Диф, ты иди себе. Еду согрела, накрыла на стол, нас разбудила — и спасибо, и иди. Все одно сейчас поедим да в дорогу тронемся. Стой. Значит, вернемся дней через пять или более, скажи старшине, чтобы припасы на неделю к тому времени уже были готовы. Вы меня знаете. И еще одно. К ночи придут красномундирные, так чтобы вы попрятались да скотину увели. Теперь все, иди.
Женщина неловко поклонилась и вышла. Архиерей под бурчание в кишках в два укуса одолел немалый кусок мяса, причмокнул, одобрительно кивнул, запил из большой кружки, буркнул:
— Чего-то Кривой разоспался. Пойду пну его ленивый зад, — но встать не успел — дверь впустила с новой волной холодного воздуха дрожащего вора.
Юноша первым делом влил в себя кружку горячего вина, схватил горячее мясо, краюху хлеба и только потом подал голос:
— У, хорошо-о… Надо поторапливаться, а то у меня чего-то пятки потеют. Я уж наполовину лошадей поседлал, да продрог. А чего это в мешках такое тяжелое, а?
Архиерей, посыпая крошками бородку, проворчал набитым ртом что-то про излишнее любопытство, и вор отстал, посветив все свое внимание еде. Демон к этому времени привел себя в порядок и также деятельно опустошал стол. Почти сразу после того, как на столе остались одни опустевшие емкости, путники покинули хижину. Под бодрый цокот копыт Архиерей оглянулся назад и тяжко вздохнул… Светило медленно перемещалось по небесам, под копытами перекатывались мелкие камни, шумел непрекращающийся ветер от Разлома. Уже пахло весенней свежестью. Кривой озабоченно рассматривал окружающий их дикий пейзаж. Как и все в Миррор, он знал, что прилегающие к Черным пустыням земли, а точнее пески, превращаются в непролазные болота в сезоны дождей. Под стекающими с гор талыми и дождевыми потоками и так зыбучие летом пески становятся непроходимыми. Вдобавок, с крутых косогоров временами сходят грязевые сели, сокрушая все живое на своем пути. Вор подумал вслух:
— Как бы не застрять надолго Скоро дожди, и Пустыни станут отрезаны. Я так думаю, что дней через десять пусть там крысы Герцога лазят.
Конечно, демону пришлось разъяснить самоочевидные для жителей Миррор и Герцогства вещи. Он выслушал, кивнул и нахмурился:
— Но мы не должны застрять там. Ведь наши запасы никак не рассчитаны на полгода.
— Ну, торчать там полгода никак не придется, — нервно заметил юноша, — Все должно решиться в ближайшие дни. Или нам повезет, или же мы там останемся навечно.
— Повезет в чем?
— Во всем. Нам надо быть сейчас чертовски везучими. Потому, что первое же невезение почти все равно, что помереть.
— Кроме везения, нужен еще расчет, — заметил демон, — Могилы переполнены шедшими в авантюры с одними надеждами на удачу. Так мы успеем пройти зыбучку в течение этих десяти дней?
— Да, — твердо сказал Архиерей, — Успеем. Учти, что по ночам еще примораживает, так что напитавшиеся осенними дождями и промерзшие зимой пески оттаивают пока неглубоко. Да это-то что, вот как начнем с кочевниками говорить, вот где может быть трудно… — оборвал сам себя, — Впрочем, о них сейчас не время вспоминать. Не время и не место.
Они тошнотворно долго поднимались нескончаемыми косогорами по едва намеченным тропам. Бесплодные, промерзшие склоны переходили в ущелья, из которых они снова карабкались все вверх и вверх, и за каждым склоном светлело вымороженное белесое небо, вселяя надежду, что уж этот-то склон последний перед спуском. Лошади часто оскальзывались на отполированном ветром и полуденным теплом промерзшем снегу, восхождение давно стало тяжелой нудной работой, отбило всякое желание разговаривать. Да и о чем?
Они молча лезли вперед и вверх, глядя перед собой, разве что демон изредка оглядывался на угрюмую красоту гор. По мере подъема становилось все холодней, и лошади постепенно превратились в фантастических чудовищ, обрастая игольчатой изморозью. Небо потемнело от низких облаков, и вскоре под постукивание, сопение, хруст снега под шиповаными подковами они вступили в облачность. Видимость сократилась до нескольких десятков шагов, но Архиерей как-то все же вел, скорее чуя, чем видя, тропу.
Время стало никаким. Казалось, что оно вообще остановилось, и они уже вечность бредут в молоке влажного облачного тумана. И вдруг просветлело. Они вышли под косые лучи вечернего светила, с колотящимися где-то у горла сердцами, хватая ртами жиденький безвкусный горный воздух. И остановились, глядя вперед — вверх, заодно давая передохнуть замученным лошадям.
Справа и слева от них на неимоверную высоту башнями гигантского замка вздымались пики, а прямо впереди лежала седловина перевала: Архиерей вывел точно.
Вот только лежал он на такой высоте, что непривыкшему к восхождениям Кривому всерьез захотелось лечь и заплакать. И уже не вставать — пусть хоть убивают. И он уже почти решился послать все к чертям, развернуть свою лошадь, когда вспомнил об Этли, имеющей привычку наблюдать за ним в сложных ситуациях. Он понял, что на него смотрит она. Наверняка смотрит. И показать свою слабость при свидетеле стало невозможно. Сознание того, что за ними кто-то подсматривает, находясь в куда как уютных условиях, сменило отчаяние бессилия на судорожную ярость. Вор стиснул зубы и прошипел:
— Что, интересно: сдохнем или нет? Назло не сдохнем, Этли Великолепная. И уж тем более не повернем назад. И прав был Архиерей — костями ложусь за чарку вина. Ну, ничего. Когда поднесут чарку, так я в нее плюну…
— Отдышались? Вперед! — погнал их Архиерей, — Мы должны ночевать с той стороны!
Первые шаги дались тяжелее всего. Вор сделал их на удушающей ярости. Потом понемногу вошел в ритм движения. Он бесконечно, однообразно поднимал, переставлял, поднимал, переставлял, поднимал, переставлял чугунные ноги, глотая разреженный воздух. Весь мир сузился до места, куда надо шагнуть. Легкие умоляли о воздухе, кружилась голова и все время звенели, звенели храмовые гонги. Он равнодушно подумал, что, наверное, умрет, — и вдруг его остановили руки Архиерея. Он что-то сказал. Кривой не понял. Тогда у рта оказалась фляга, юноша механически глотал, чувствуя, как проясняется голова.
— Ага, — сказал Архиерей, — Очухался. Оглядись с перевала Двадцати. Зная тебя, могу точно предсказать, что тебя сюда боле никогда не затащить.
— Ладно, — сказал юноша, осматриваясь. У его ног лежал игрушечный мир. Кривой сплюнул в сторону Герцогства, хлебнул из фляги и заявил:
— Теперь я понимаю, почему некоторые ненормальные жить без гор не могут. У них просто мания величия. Вскарабкаются вот в такое место и воображают, что они — боги, и все там внизу — их рук дело. А между прочим здесь дьявольски холодно и почти нечем дышать. Хочу вниз.
Все это он сказал в несколько приемов, пока
