- Тобой, например, - вполне серьезно предложил Аренд.
- Ну уж нет, - сказал Конан. - Я прихлопну этих волчар - и ни часа лишнего здесь не останусь.
- Почему бы тогда тебе сразу не уйти!
- Думаешь, волки дадут мне спокойно отправиться восвояси? Будут устраивать засады, гнаться по следу... Нет уж, я сперва их прикончу. Там, где мне это удобно. И в то время, которое выберу я. А потом уж в путь. Подальше отсюда.
Арванд повернулся к печке, чтобы подбросить дров, и увидел, что Хильда спит у огня, прямо на полу. Арванд поднял ее на руки и перенес на широкую кровать, где обычно отдыхал старик. Гунастр любил, чтобы было попросторнее, и потому соорудил себе такое огромное лежбище, будто занимался здесь любовью с пятью дамами одновременно.
Спустя несколько минут на этом ложе уже спали, согреваясь теплом друг друга, все трое спасшихся от волчьих клыков. А два разъяренных зверя выли и скреблись под дверью до самого утра.
17
Сунильд разливала по светильникам масло. Сидя в деревянном кресле с прямой спинкой, Синфьотли молча смотрел, как движется среди неровных теней ее высокая, стройная фигура. Мать, несмотря на возраст, была все еще очень красива и величава, и он невольно залюбовался ею. В этот вечер ему хотелось забыть все ссоры.
- Мать, - негромко окликнул Синфьотли.
Женщина обернулась, и сына поразило выражение глубокой усталости, лежащее на ее надменном лице. Казалось, груз невыносимой тяжести лег на эти прямые плечи и согнул их. В потухших глазах Синфьотли различил все те же огоньки ненависти, припорошенные золой, но так и не угасшие окончательно.
- Ты все еще ненавидишь меня? - поразился он. Синфьотли не ожидал, что Сунильд ответит, но спустя несколько секунд услышал ее глухой голос:
- Больше, чем-прежде.
- За что? - спросил он. - Теперь, когда Сигмунд вернулся...
При имени любимого сына лицо матери исказилось и рот задрожал.
- Молчи! - прошептала она. - Молчи, слепец.
В ее тихом голосе было столько ужаса, что он действительно замолчал. Она зажгла еще одну лампу и, не выпуская лучины из рук, подошла к нему поближе. Даже в неверном свете лучины он видел, как побледнели ее губы. Отражения огонька плясали в ее расширенных зрачках.
- Разве ты не видишь, _к_а_к_и_м_ он вернулся, Синфьотли? - сказала она еще тише. - Одним богам ведомо, кем стал мой сын. Лучше бы ты закопал его на равнинах, чем потерял его тело на подходах к Халога. Лучше бы ты... - Она замолчала.
- Что?
- Лучше бы ты оставил его на пищу степным волкам, - сказала мать, вздрагивая.
- Что ты говоришь? - закричал Синфьотли, разом утратив самообладание. - Разве не братом был он мне, разве он не твой любимый сын, чтобы я бросил его в степях, точно ненужную поклажу? Я вез его домой, чтобы ты могла в последний раз увидеть своего сына, а после оплакать его на погребении, достойном воина.
- Темные силы призвали его, и он ушел.. Сейчас он вернулся и...
- И я счастлив видеть своего брата. Что с тобой, мать? Что тебя так пугает?
- Не знаю, - медленно проговорила Сунильд. - Я не могу выразить этого словом. Но когда мой сын подошел ко мне, чтобы обнять, меня обожгло ледяным холодом. Мне показалось, что повеяло дыханием ада. Лед... и страх, мертвящий холодный ужас. И когда он коснулся, это было хуже ожога, холоднее стали на морозе. В его прикосновении было что-то нечистое, страшное. Нечеловеческое. Как будто руки, тронувшие меня, испачканы чем-то, что невозможно отмыть.
- Ты больна, высокородная Сунильд. Твоими устами говорит сейчас усталость.
Она медленно покачала головой.
- Нет, Синфьотли. И будь ты проклят за то, что не уберег своего брата мертвым. Сейчас он воскрес, и одни боги знают, за какие преступления его выпустили на землю из преисподней.
Синфьотли упрямо покачал головой.
- Нашему дому угрожала опасность. Ты ведь помнишь, как погибали наши слуги. И эти волчьи следы возле ворот и во дворе... Я призвал своего брата, чтобы он помог мне.
Сунильд смотрела на него расширенными глазами, точно не верила услышанному.
- Ты призвал его? - проговорила она еле слышно. - Ясень Игга, что ты наделал, Синфьотли! Он не переступил бы порог нашего дома, если бы ты не накликал этой беды.
- Какая же это беда? - Синфьотли наконец вышел из себя, рассерженный упрямством этой женщины, которую он не понимал. Ее страх раздражал его, казался бессмысленным и глупым. - Разве он не был твоим любимым сыном? Разве ты не говорила мне не раз, что предпочла бы видеть мертвым меня, а не его?
Лучина в руке Сунильд затрещала и погасла. Женщина бросила ее в медный таз с водой, поставленный на полу под светильником.
- Ты тоже боишься, - сказала она, и ее большая тень на стене заколебалась и вздрогнула. - Ты избегаешь называть его по имени.
Синфьотли прикусил язык. А ведь мать права. Он действительно не смеет выговорить вслух: "Сигмунд". Как будто знает, _ч_т_о_ за этим последует. А что, собственно, такого последует? Явится Сигмунд, странный, полузнакомый, получужой, но ведь он брат. Он не может желать зла своему кровнику. Он придет на помощь.
- Вздор! - в сердцах сказал наконец Синфьотли. - Ты просто слишком устала. Все эти тревоги, беспокойство за Соль...
Он замолчал. Раскаленной иглой вошел в него страх за любимую дочь. Пока оборотень бродит поблизости, его девочка в опасности. Ради нее он в тоске и отчаянии призывал на помощь брата, не догадываясь о том, что живой мертвец бродит поблизости, только и дожидаясь этого зова, чтобы переступить порог. Простая душа Синфьотли упрямо противилась всяким разговорам о каком-то там колдовстве.
Все было ясно. Был оборотень, эта чертовка Хильда, которую он по глупости пожалел и привел в дом. Была дочь, невинное юное существо, одолеваемое демонами. Соль с ее увечьем казалась Синфьотли такой беззащитной, что у этого черствого человека порой щемило сердце. Он знал, что разорвет голыми руками всякого, кто посмеет причинить ей зло.
Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как мать ушла. Сунильд ступала бесшумно, как призрак. И вместе с ней ушли ночные шорохи и смутные тревоги.
Когда Синфьотли открыл глаза, в окне уже показалась тонкая фиолетовая полоска близкого рассвета. Он зябко поежился. Что-то во вчерашнем разговоре с матерью оставило в его памяти неприятный след. Она боялась. Кого? Теперь, когда Сигмунд вернулся, когда он взял их под свою защиту, им некого бояться. Они самые сильные во всем городе, ибо их охраняет рука Младшего Бога. Великое счастье - служить детям Младшего Бога.
Синфьотли улыбнулся и тут же нахмурился. Ему вдруг показалось, что эти мысли кто-то ему внушил. Разве мог он, гордый Синфьотли, произнести эти слова: "счастье служить"? Он никогда никому не служил. Он склонял голову только перед своим учителем и своей матерью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
