Он шел, глядя себе под ноги. Поднял голову, увидел девушку у калитки. На секунду тропинка заглушила шаги. Дойдя до калитки, глухо сказал:
- Добрый вечер, Русанда.
- Добрый...
Еще один шаг, и еще, и вот уже три шага... Русанда облокотилась на калитку.
Слезы застилали тень парня, она быстро вытерла их, но появились другие, и вот он уже исчезает за поворотом...
Кончено все... Господи, а какая была любовь, какая любовь!
О благословенное южное солнце, властвующее над нашим духом, о эти краткие, молниеносные, испепеляющие увлечения, о эти святые мгновения, когда из ничего, из благозвучия ничего не значащего слова, из задумчивого взгляда, из загадочной усмешки занимается вдруг великое пожарище любви, готовое испепелить все вокруг, когда неуемное влюбленное сердце жаждет подвигов, самопожертвования, готовое встрепенуться в любой миг, когда соперники мерещатся на каждом шагу, и черная молния ревности полоснет по сердцу так, что рука в минуту какого-то безумия выдергивает с корнем все, чем сердце жило, и, стало быть, все, конец всему, конец навеки, но вот сделан шаг, и еще шаг, вздох, и еще вздох, и судьба нам снова улыбается и ведет нас от невыносимой боли разрыва к неизъяснимо сладостному мигу примирения...
26
С самого заката открыты ворота, с самого заката сочится вода из большого ведра, принесенного для пойки лошадей; с самого заката котенок, почуяв вкусный запах, забрался под табурет, сидит не шелохнувшись, ждет и никак не возьмет в толк, отчего это хозяева не садятся за стол.
У ворот стоит тетушка Фрэсына, пристально глядит на дорогу и, когда уже не гремит по пыльной дороге ни одна телега, вздыхает:
- Матерь божья... А где же мой Георге?
Припомнила, что вчера вечером свалилась усталая, не помолившись за Георге, - боже, будь милостив! - и стала торопливо молиться. Уже прочла "Отче наш", начала "Царю небесный", а Георге все нет и нет...
Засветились окна соседнего дома, где-то внизу поскрипывал колодезный журавель, и тетушка Илинка вышла в сад сторожить свои абрикосы. Кричит без толку в темноту:
- А ну, кто там? Э-эй вы, бессовестные!
Правда, если подумать, что может случиться с Георге? Кобылки у них смирные, неогороженных колодцев в той стороне нет...
Тихий, сбивчивый звон телеги, тень жеребенка скользит по заборам...
"Едет! Слава богу..."
- Почему так поздно, Георгицэ!
- Надо было закончить там...
Тетушка тщательно закрыла ворота, пошла за подводой, повторяя про себя молитву, обращенную к святому Георге, который, хотя и был занят борьбой с драконами, успевал заботиться о людях, носивших его имя.
Георге распряг лошадей и долго еще возился во дворе. В третий раз тетушка подогрела обед, и он снова остыл, потухли уже и угли в очаге.
- Георгицэ, почему не идешь к столу, сынок?
- Иду, сейчас иду.
Сейчас придет. Мысленно продолжала молитву, но, увидев, что он, даже не присев, отщипывает хлеб, с трудом жует его, запнулась на "и отпусти нам грехи наши".
- Да ты не болен?
- Нет, ничего.
Она вышла во двор почистить ему костюм - сегодня суббота, и дети, у которых есть отцы, давно гуляют. Хорошо еще, что завтра воскресенье отдохнет.
Но что это, чем он собирается кормить лошадей?
Она вошла в дом и спросила так, будто сама была в этом виновата:
- Ты забыл накосить траву?
- Нет, не забыл.
- Так... Не привез же...
- Завтра погоню их пастись.
- Ну придумает тоже! Нарву сама им травы на огороде.
Георге пожал плечами - охота ей сегодня поговорить.
- Вот почистила костюм.
- Хорошо.
- Куда его повесить?
- На свое место.
- Ты никуда не идешь?
- Устал.
Поев, Георге еще раз вышел во двор посмотреть, не забыл ли чего, потом вернулся и лег.
"Два дня".
Два дня минуло, как он прошел не остановившись мимо Русанды. Два дня, прожитых в каком-то другом мире, куда не доходил даже нежный голос матери.
Светил косой язычок пламени в керосинке, в клубе резко постукивал мотор киноустановки, в соседней комнате устало срывалась на шепот молитва матери. А жернова мельницы времени все крутятся, размалывая часы на минуты, минуты па секунды, и эти секунды несутся мимо, мимо, мимо, в какую-то далекую пропасть.
Язычок в лампе все таял, вот от него осталась одна красная точечка, моторчик стал сухо покашливать и наконец совсем заглох, а в соседней комнате все шелестела, вздыхала молитва.
Наконец и она затихла. Тетушка Фрэсына вышла из комнаты на цыпочках, но Георге не спал. Протянул руку к подоконнику, нащупал табак, спички, закурил. Впервые закурил в постели.
- Георге!
- Что?
- Я тебе не рассказывала, как твой дед бросил курить?
Сколько раз он слышал это, но ему теперь очень нужен был этот тихий, ласковый голос.
- Что-то не помню. А как он бросил?
- Был он, Георге, страшный курильщик. День и ночь сосал трубку. Но однажды, как сейчас помню, и была еще девчонкой, мама разводила огонь, чтобы испечь хлеб. Входит он в хату, вытаскивает из-за пояса трубку и швыряет ее в огонь. "Что ты наделал?" - спрашивает его мама. "Бросил курить".
Потом взял топор, лопату и пошел в лес. Вернулся поздно ночью, когда запели первые петухи, и так вспотел, что был весь мокрый. А ночью ворочался и вот так делал во сне...
Тетушка Фрэсына поднялась, вытянула губы и причмокнула, как обычно делают курильщики, когда у них гаснет цигарка.
- Ну-ну?
- Две недели ходил в лес. С ночи до ночи.
- Что же он там делал?
- Корчевал пни. Потом мы их привезли и года три ими топили. Помню, на рождество отец расколол самый большой пень.
- И больше не курил?
- Ни боже мой! А если кто случайно проходил с цигаркой, брал топор - и снова в лес!
Георге тушит цигарку и поворачивается на другой бок. Что - курево! Есть вещи поважнее, которые ничем не выкорчевать.
Уже утро?
Георге вскочил как ужаленный, и пока тетушка Фрэсына соображала, как бы удержать его дома, он уже оделся.
- Георгицэ, может, сегодня не поедешь? Всю неделю в поле да в поле, так и состаришься.
- Э!
Было теплое тихое утро. За воротами стояла девочка и смотрела сквозь щелку, как он крепит постромки.
- Дядя... а дядя...
- Ну что?
- Сорви цветочек.
- Откуда я тебе сорву цветочек?
- А вон оттуда, - кивнула она головой.
Перед домом расцвели георгины. Горячим пламенем обвились они вокруг небольшого вишневого деревца; вишня озорства ради сыпала на них крупные прозрачные капли росы. Георгины ловили их и, смеясь, встряхивали огненными головками - любит дурачиться вишня!
Георге сорвал несколько цветков и протянул ей через калитку.
- Ты чья?
- Домните Лена Михайловна, - сказала девочка отчетливо, полагая, что это более чем достаточно, чтобы знать, с кем имеешь дело.
- А! - воскликнул Георге, хотя понятия не имел, кто она такая.
Подумал - надо поторопиться, придет еще вот такая Лена Михайловна, чуть постарше, и пропало все. Занес в дом ведро, вынес вожжи, кинул на повозку старый пустой мешок. Через пять минут кони были уже запряжены, и Георге зашел в хату за спичками.
- Ты уже едешь?
- Да.
- Может, немного подождешь? Я поставила яичницу, сейчас будет готова.
- Нет, не хочу...
Едва выехав за ворота, он так стегнул лошадей, что все соседи удивились: куда это поехал Георге в воскресенье в такую рань и чего это он гонит лошадей; как на свадьбе? Но, выехав за околицу, он отпустил вожжи, и лошади пошли тихо. Теперь спешить незачем, некуда; то, что его мучило, оставалось за спиной, в деревне.
Старался думать о другом. О деле. Вот около двух недель не был он на Реуте - у него возле самой реки был небольшой покос. Недавно ему кто-то сказал, что пора косить траву, да он не поверил. Чужая трава всегда кажется людям и выше и сочней.
Спустившись к Реуту, Георге быстро нашел свой луг - узенькую полоску травы, обозначенную с обеих сторон кустиками лозы. Долина, сколько хватал глаз, желтела цветами одуванчика, а над рекой повисла серая дымка.
Стреножив лошадей, посмотрел вокруг - ни души. Отдыхает народ. Плохо, когда знаешь, что ты один, что за пять километров вокруг ни души.
Георге стал насвистывать песенку, хотел веселую, а получилась грустная, и мелодия путалась, да к тому же сам музыкант не хотел, чтобы его слышали. Принялся плести креслище из стебельков одуванчика, получилось красиво, но только кому нужна эта игрушка? И жаркое, праздничное солнце, и ярко-зеленый луг, и руки, которые вдруг стали лишними, - все это настойчиво напоминало о том, что сегодня день отдыха.
Был день, когда люди ищут встреч, когда собираются вместе все новости за неделю, когда посевы перешептываются застенчиво и клонятся все ниже и ниже, чтобы не услышали их с проезжающей мимо повозки.
Он сорвал лист лопуха и бросил его в Реут - лист закружился, понесся вниз и вскоре исчез за поворотом. И Реут торопится к другим водам, и ему скучно одному среди этих холмов.
- Что за черт? Неужели мне весь день куковать тут одному?! Если так, я не выдержу и ближе к вечеру покачу домой...
