Читаем без скачивания Тайны дворцовых переворотов - Константин Писаренко

Следовательно, действовать честолюбцам надо только ночью. Ночью дворец почти пуст. Количество солдат, стерегущих августейший сон, меньше дневного. Однако и тогда успех будет всецело зависеть от того, повезет отважной когорте пленить персону № 1 или нет. Спасение ключевой фигуры неминуемо приведет к краху «путча» бесшабашных одиночек и заточению виновных в казематах Петропавловской крепости. Как видим, проблема фактически сводится к главному вопросу: спит ночью в своей постели императрица или бодрствует в кругу друзей? Пребывание высочайшей особы в объятиях Морфея повышает шансы организаторов дворцового переворота. И наоборот, ночные «ассамблеи» с участием Ее Величества обрекают на провал едва ли не любое внезапное нападение на царский дворец.

Вот тут-то и пригодилась Елизавете Петровне привычка матери превращать ночь в день, а день в ночь. Ведь Екатерина I ложилась спать обычно в пять или в шесть часов утра и редко пробуждалась ранее полудня. Память помогла дочери «русской золушки» по-новому взглянуть на обстоятельства вредного образа жизни второй супруги Петра Великого и оценить как положительные, так и отрицательные стороны уникальной манеры времяпрепровождения. Результат общеизвестен. «Веселая царица» позаимствовала опыт матушки. Постепенно те, кому предназначалась сугубо конфиденциальная информация из околопридворных источников, проведали о том, что Елизавета, пока за окном темно, не спешит уединяться в собственном алькове, сидит за столом с ближайшими приятелями, забавляется картами, ужинает, беседует о всякой всячине, а в опочивальню удаляется при первом проблеске зари. До полудня «почивает». Потом встает, одевается и, за вычетом короткого послеобеденного отдыха в течение часа или двух, вновь не смыкает глаз до очередного рассвета.

Кто не верил подобным слухам, мог расспросить знаменитого ювелира И. Позье, с которым общался весь высший свет Петербурга. Бриллиантщика часто после двенадцати часов пополудни вызывали во дворец. Мастер маялся от скуки в передней до утра. Как правило, возвращался домой несолоно хлебавши, но иногда посреди ночи швейцарец удостаивался долгожданной аудиенции, на которой первая дама империи повелевала ему создать для царской коллекции еще какую-нибудь драгоценную безделушку. Благодаря болтливости Позье и ряда других вхожих ко Двору «независимых наблюдателей» о странной причуде российской государыни прослышали многие заинтересованные господа и в родной отчизне, и в зарубежных далях. Объяснение нашли вполне разумное: Елизавета, боясь повторения горькой участи племянницы, дрожит от страха. Сплетни о перетаскивании из покоя в покой царской кровати укрепляли первоначальный вывод. Ну а уж вид императорского возка, уносящегося в ночную пору на юг от столицы в Царское Село или в Петергоф, окончательно убеждал в правоте злых языков, толковавших о чрезвычайной пугливости самодержицы. Иные тогда осуждающе качали головами. Сердобольные выражали сочувствие измучившейся доброй монархине. А кто-то раз и навсегда распрощался с идеей, заступившись за сосланного в Холмогоры мальчика или привезенного из Голштинии юношу, низложить беспокойную узурпаторшу, дабы самому вознестись на политический олимп.

И, по-видимому, никто даже не подозревал, что является жертвой блестящей и искусно разыгранной мистификации. В действительности дщерь Петрова редко просыпалась позднее восьми часов утра. Спать же укладывалась в будни около полуночи, в праздники – во втором или в третьем часу ночи. А дислокацию спальни поменяла только однажды, когда из главного корпуса Зимнего дворца переехала во флигель, построенный Ф. Растрелли вдоль Миллионной улицы от основного здания до Адмиралтейского вала{107}. Что касается вызовов Позье, ночных вояжей в загородные усадьбы и признаний «посвященных», то это – инсценировки, детально просчитанные и прекрасно исполненные Елизаветой в содружестве с ближайшими соратниками.

Согласитесь, выход (причем совсем необременительный для венценосной красавицы и ее подданных) из безвыходной ситуации найден очень хороший. Правда, репутация царицы опять пострадала; читатель, надеюсь, помнит не слишком выгодные для имиджа цесаревны сочиненную впрок балладу о доблестном рыцаре Лестоке, еле-еле уговорившем госпожу изгнать из жилища Анны Иоанновны регентшу, а также семимесячные прятки трусливой принцессы от предприимчивого франко-шведского дуэта. Так для политика внушение потенциальному противнику ложного о себе представления весьма полезно. Оно вводит соперника в заблуждение, подталкивая к совершению какой-либо крупной ошибки. Впрочем, здесь тоже нельзя сильно перегибать палку, чтобы не обрушить общественное доверие. Дочь Петра Великого золотую середину сумела соблюсти: и свой авторитет в глазах народа не уронила, и «заклятых друзей» вокруг пальца обвела. Итог упорной и вдумчивой работы закономерен. За исключением озлобленной группы камер-лакея Турчанинова, безрассудного подпоручика Батурина и озабоченного будущим Австрии маркиза Ботты за двадцать лет царствовования Елизаветы Петровны никто так и не рискнул оспорить право талантливой женщины распоряжаться судьбой Российской империи.

И все же уважаемый читатель хотя дщерь Петрова власть узурпировала, она тем не менее взяла бразды правления в свои руки в полном соответствии с законом. Парадокс?! Ничуть. Просто в запутанных юридических хитросплетениях осени 1741 года нелегко было разобраться и профессиональному юристу. Посему доказывать что-либо публике, цитировать статьи нормативных актов не имело смысла. Ничтожное меньшинство знатоков юриспруденции той эпохи наверняка уловило бы суть вопроса. Однако подавляющее большинство недостаточно или вообще необразованного населения, ничего не поняв, могло утвердиться во мнении, что царица, чувствуя вину за свержение Анны Леопольдовны, хочет как-то оправдаться за содеянное и не в состоянии привести убедительных аргументов. Разъяснения явно не пошли бы на благо государыне, а скорее всего, серьезно повредили бы ей.

Но за истекшие столетия, полагаю, ситуация в корне изменилась, и теперь мы в силах уразуметь то, о чем Елизавета поостереглась сообщить нации в 1741 году. Начнем с доминирующих ныне в исторической науке точек зрения. Приверженцы одной порицают императрицу за произвол. Адепты другой видят в патриотических лозунгах ноября 1741 года смягчающее обстоятельство. При этом и первые, и вторые по-прежнему не сомневаются в том, что тетушка не имела ни единой юридической зацепки для похищения скипетра у племянников – Иоанна Антоновича и Карла-Петра-Ульриха Голштинского. Как-то затерялся за прошедший век на страницах исторической литературы факт, о котором еще помнили дореволюционные историки (например, С. М. Соловьев и К. Валишевский): герцог Голштинский до 7 (18) ноября 1742 года не мог притязать на российский венец.

Современные исследователи столь важного нюанса почему-то не учитывают и предлагают читателям вот такие, в корне ошибочные выводы: «…Ведь мир прекрасно знал, что император Иван Антонович вступил на престол в 1740 году согласно завещанию Анны Ивановны и все, в том числе и Елизавета, присягали на кресте и Евангелии на верность ему. Следовательно, власть Ивана – законна, а ее – нет. Узурпаторов же в почтенном королевском семействе Европы, естественно, не жаловали.

Первый Манифест, подписанный императрицей 25 ноября 1741 года, простодушен… Три дня спустя в еще одном Манифесте уточнялось, что Елизавета заняла престол согласно Тестаменту – завещанию Екатерины I. Довольно скоро об этой причине постарались забыть: по Тестаменту выходило, что преимущественное право на престол имеет как раз не Елизавета, а ее племянник – герцог Голштинский 13-летний Карл Петер Ульрих» (Е. В. Анисимов).

«Как известно, елизаветинское правительство, пытаясь обосновать законность новой власти, ссылалось на завещание Екатерины I, однако искажало его смысл… Согласно ему, Елизавета получала право на трон лишь в случае отсутствия потомков у ее старшей сестры Анны Петровны. Между тем потомок – герцог Голштинский Карл-Петер-Ульрих – существовал, чем и объясняется та поспешность, с которой он был привезен в Россию и объявлен наследником…» (А. Б. Каменский).

«Через три дня вышел новый манифест, в котором прямо было сказано, что Елизавета имела право на престол еще в 1730 г., а Анна Ивановна и Иван Антонович занимали его незаконно… Елизавета (или автор манифеста) кое в чем сильно лукавили. В соответствии с завещанием Екатерины I преимущественным правом на престол обладала не Елизавета, а ее старшая сестра Анна и соответственно ее потомки, то есть принц Гольштейн-Готторпский Карл Петер Ульрих. Что касается Ивана Антоновича, то его права на престол вытекали из петровского „Устава о престолонаследии“, подтвержденного манифестом Анны Ивановны в 1731 г. Оба эти документа устанавливали право монарха назначать преемника по своему желанию. Но Елизавета и не собиралась что-то доказывать и находить действительные основания узурпации власти» (Л. И. Левин){108}.