Однако когда в начале восьмидесятых годов прошлого столетия полярный исследователь Александр Бунге посетил то место, где был добыт для науки первый остов мамонта, он уже не нашел на ледяном утесе креста, поставленного Адамсом.[199]
Вскоре скелет и шкура мамонта были погружены на судно. В Якутске Адамс присоединил к ним купленные у купца Болтунова клыки животного и отправил свою замечательную находку в Петербург. Через несколько месяцев она была благополучно доставлена в столицу на перекладных.
Адамс, возвращаясь от берегов Ледовитого океана, собирался задержаться в Сибири, чтобы предпринять путешествие на Ляховские острова, о которых во время поездки за мамонтом он получил самые подробные и достоверные сведения от промышленника Белькова. Однако планы ученого были разрушены: в Якутске его ждало письмо, из которого он узнал о смерти матери.
Адамс отправился в Петербург, где занялся составлением остова мамонта.
Когда работа была окончена, Академия наук поручила академикам отделения естественной истории высказать свое суждение об уникальной находке. Академики, осмотрев скелет животного, пришли к заключению, что мамонт существенно отличается от ныне обитающих на земле индийских и африканских слонов и, кроме того, не имеет сходства с ископаемым «большим мастодонтом или мясоедным американским слоном». Ученые были единодушны в том, что мамонт, привезенный Адамсом, является «особенной породой слона и посему заслуживает особливого внимания естествоиспытателей».[200]
Остов мамонта.
Комиссия предложила приобрести скелет для Кунсткамеры, заплатив Адамсу 8600 рублей, которые он издержал на доставку мамонта с берегов Быковского полуострова в Петербург. В том случае, если Академия будет не в состоянии купить остов животного, ученые полагали, что он не должен быть продан за границу.
Дело о покупке мамонта долго странствовало по различным бюрократическим инстанциям. В конце концов было доложено Александру I, который распорядился приобрести его для музея Академии наук.
Но радость Адамса оказалась непродолжительной. Вместе с деньгами за мамонта он получил назначение в Московский университет. Это был удар по его планам. Новая должность закрывала путь на север. Его не радует высокий оклад и дешевизна жизни в Москве. Он готов пожертвовать своим личным благополучием, своим достатком ради того, чтобы оказать «значащую услугу отечеству» в исследовании полярных окраин России и утолить свою «непреоборимую страсть к путешествиям».
В августе — сентябре 1809 года он обращается к Александру I и министру просвещения П. В. Завадовскому с планом новой экспедиции для исследования Ляховских островов, «из коих отдаленнейший по всем сведениям, от тамошних народов собранным, должен иметь или соединение с Северной Америкою, или составлять особую часть света».[201]
Перед экспедицией Адамс ставит две задачи: во-первых, попытаться «достигнуть сухим путем Северного Ледовитого полюса, каковое покушение для всех мореплавателей было тщетно»; во-вторых, «отыскать отечество может быть и поныне там обитающих мамонтов».[202]
Он надеется, что ему разрешат употребить на эту экспедицию те 16 000 рублей, которые были отпущены посольству графа Головкина для обследования Станового хребта и сопредельных с ним районов. «Хотя, — пишет он Завадовскому, — по совершенной почти неизвестности границ между Россиею и Китайским государством, от нерчинских пределов до самого Восточного океана, великая польза сей экспедиции очевидна, но не меньшей ожидать можно и от подробного исследования на Ледовитом море против Святого мыса лежащих Ляховских островов, как по географии, так по геологии и астрономии».[203]
Если государственные учреждения не найдут средств на снаряжение предложенной экспедиции, то Адамс просит разрешить ему выставить остов мамонта на всероссийских ярмарках и в крупных городах России и таким способом собрать деньги на путешествие к Северному полюсу.
Но ни Александр I, ни министр народного просвещения не слышат крика его души. Им нет дела до планов Адамса, до его стремления приумножить славу отечества на ниве исследования природы Севера, до его готовности подвергать себя опасностям и лишениям во имя раскрытия тайн и загадок Арктики… Письма ученого сходятся у министра просвещения. Завадовский приказывает оставить его просьбу без ответа. Удрученный, подавленный, Адамс уезжает в Москву. Как он и предполагал, он больше не смог отправиться ни в одно странствие. Новосибирским островам пришлось еще многие десятилетия ждать на свои берега ученого-натуралиста…
Заслуга Адамса состоит не только в том что он добыл для науки первого мамонта. Значительный вклад своими путешествиями по Кавказу, Сибири и Северу он внес в зоологию и ботанику. В течение десяти лет он проделал столько маршрутов, что их общая протяженность составляет, по его словам, 150 тысяч километров.
Адамс справедливо считал, что «принес пользу, служащую к приращению знаний по натуральной истории». Ученый писал, что им обнаружено «сто тридцать доселе неизвестных растений, около трехсот в линнеевой системе не упомянутых насекомых, некоторое число млекопитающих и, наконец, скелет мамута…»[204]
Адамс был избран членом пяти зарубежных научных обществ, а его именем назван целый род и три вида растений. Все это свидетельствует о том, что его имя достойно быть запечатленным в памяти потомков.
ПЯТЬ ПЛАВАНИЙ ФЕДОРА ЛИТКЕ
Разбирая письма Крузенштерна, я совсем неожиданно встретил сообщение о том, что Н. П. Румянцев собирался в 1819 или 1820 году снарядить экспедицию на Новую Землю, в которой должен был принять участие доктор И. И. Эшшольц, натуралист, плававший на «Рюрике». Осуществление этого плана было отложено только потому, что морское министерство уже отправило в те края экспедицию под начальством Андрея Лазарева, родного брата знаменитого флотоводца. Плавание было неудачным. Но все же Крузенштерн хотел познакомиться с картой и журналом этой экспедиции. Свою просьбу он передал Лазареву через будущего декабриста Михаила Карловича Кюхельбекера, брата Вильгельма Кюхельбекера, товарища Пушкина по Царскосельскому лицею. Лазарев сам желал показать скромные результаты своего плавания знаменитому российскому мореходу, который «возбудил уже соперничество всех европейских держав, и самые гордые британцы в оном должны согласиться».[205]
