ему славный титул «достойного подражания»
чжуанъюаня[77]. Возвращение юноши на родину, естественно, отмечали с должной помпой. Говорил молодой человек кратко и просто.
Чжуанъюань спросил отца, может ли он повидать мать. Поначалу отец отказывался внять просьбе сына, но под напором оказался неспособен перечить и рассказал ему все, как было.
Чжуанъюань нанял себе судно, пересек море, нашел тот самый безлюдный остров, отыскал ту самую пещеру и обнаружил там лишь высохший скелет без одной лапы. Горько плача,
чжуанъюань отбивал поклоны о землю в память о покойной матери. По окончании обряда испустил дух и он сам, встретившись головой с камнями у подножия утеса…
В это затяжное утро Фан Фугуй сталкивается с тем же сложным выбором, что и балансирующий на носу лодки, держащий малыша и подхвативший топорик человек, и пришедший на поклон к останкам матери с обезьяньей лапой почтенный чжуанъюань, с таким же логически безвыходным положением. Нет такого выбора, при котором остались бы все довольны, не зря говорят, что «ничего не получишь, если разом за рыбой и медвежьей лапой погонишься»[78].
Ты не можешь не дорожить священными чувствами, которые связывают матушку-обезьяну с малышом, однако столь же достойны чествования и чувства, связывающие тебя с малышом. Забота о чувствах предполагает отступление от добродетели. А потому для того, чтобы доброе имя сохранить и сына не потерять, и приходится рубить лапу обезьяне. Многократно сложнее того борьба с мыслями.
Она тебе мать, но она же и самка обезьяны. Почтенный чжуанъюань упорно разыскивал мать и в конечном счете обрел матушку-обезьяну. Блестящи были перспективы показавшего лучший возможный результат на испытаниях чжуанъюаня, но мирилось бы общественное мнение с чжуанъюанем, рожденным от обезьяны? Безжалостно отрубил отец лапу матери, но что было бы, если бы отец не лишил матушку-обезьяну руки? Жизнь чжуанъюаня славная, но жизнь отпрыска человека и обезьяны в высшей степени постыдная. Больно жить без матери, однако, только обнаружил мать – как сердце разбивается вдребезги, в десятки тысяч раз сложнее того борьба со мыслями.
И хотелось бы тебе умереть, да тяжело расставаться с женой и детьми, не под силу тебе забыть изысканные вкусы еды и питья; если ты будешь жить, то навредишь директору школы и коллегам. Умереть ты не можешь, жить тебе не дано, вот ты и замер с пиалой в руке.
Чжан Чицю, не сводя взгляда с Фан Фугуя, замечает:
– Есть у меня идеальный план, давай с тобой поделюсь.
И в то затянувшееся утро приходят они к благородному соглашению:
Во-первых, косметолог слегка переделает Фан Фугую лицо по образу и подобию Чжан Чицю, все равно они друг на друга похожи, и Фан Фугуй в образе Чжан Чицю вернется преподавать в среднюю школу № 8.
Во-вторых, Чжан Чицю сохранит изначальный облик и отправится зарабатывать деньги торговлей.
В-третьих, деньги, зарабатываемые Фан Фугуем под видом Чжан Чицю, и деньги, зарабатываемые Чжан Чицю в качестве торговца, сложат вместе, разделят на две части и передадут на жизнь двум семьям.
В-четвертых, на кухне для Фан Фугуя разместят койку. Фан Фугуй вправе продолжать делить кров с Ту Сяоин.
Только заключили соглашение, как из дыры в стене послышались голоса:
– Beef, beef broth, steak. – Это детишки четы Чжан и английский учили, и духовной пищей питались.
Часть пятая
Раздел первый
В притче утверждается, что мужчина махнул острым топором и отрубил матушке-обезьяне лапу, а лапа упала в лодку – ужасающее зрелище. Необходимо только дополнение по некоторым деталям: после того как обрубили вцепившуюся в борт лодки лапищу и матушка-обезьяна на берегу надрывно крикнула, из глаз мужчины полились слезы. Ты все же прожил с ней столько лет, она тебе родила сына, обреченного стать выдающимся из выдающихся. Лодочник развернул парус, направляя судно к материку, и стенания обезьяны потонули в рокоте волн, остров скрылся за вздымающимися к небу валами, однако дрожащая в конвульсиях лапа по-прежнему билась на дне лодки. Лодочник сказал: почтенный, да выкиньте ее в море. За лодочкой следовала по пятам стайка акул. Но мужчина сказал: нет, нет! Он содрал с себя разодранный халат, завернул в потертую ткань обезьянью лапу и с ней в охапке вернулся домой. По прошествии десяти с чем-то лет, когда сын выдержал экзамен, стал чжуанъюанем и вынудил отца сообщить ему о местонахождении матери, мужчина вытащил на белый свет перевязанный красной шелковой лентой, отделанный изнутри желтым атласом деревянный ящик, в котором и хранилась высохшая лапа. Почтенный чжуанъюань с ящиком тем и прибыл на безлюдный остров посреди моря в поисках матери. И еще до того, как почтенный чжуанъюань покончил с собой, отец его повесился. В этой истории смерть – средство и символ благополучного выхода из тупика.
Дополнение второе: еще до того, как было заключено соглашение о преображении, Ли Юйчань расщедрилась Фан Фугую на миску рисового отвара. Он дрожащими руками принял миску, аромат отварного риса пробился к нему в нос, и, хотя несколько дней во рту у него не было ни капли воды, ни крупинки риса, неожиданный запах мирской еды сразу же пробудил в нем море голода, так что вопросы смерти и жизни отошли далеко вглубь затылка, первостепенной задачей стало откушать каши. Глубокое впечатление произвело то, как ты по-звериному, точно изголодавшийся волк или истомившийся тигр, набросился на еду. Рисовый отвар был обжигающе-горячим, обожгло у тебя все во рту от него. Первый глоток отвара провалился в желудок, и живот у тебя нестерпимо прихватило. Потоком ливанул у тебя по лбу пот, известь на лице отваливалась кусочек за кусочком, некоторые из которых, угодив в миску, следом отправились прямиком тебе в желудок, а некоторые осыпались на пол, откуда их потом веником собрала Ли Юйчань.
Дополнение третье: отталкиваясь от «теории относительности», Эйнштейн заключил, что время не одномерно, оно может и нестись вперед, и отступать назад, и сгущаться в краткий миг, и расширяться в длинную вечность – Придерживая пиалу, он со свистом всасывал в себя рисовый отвар, а тот был совсем жиденький, с редкими вкраплениями рисовых зерен и листочков зелени, а в суповой зелени отражалось худощавое лицо паренька лет семнадцати-восемнадцати. Тот мальчишка, которого НОАК когда-то вывела из-под артиллерийского огня, уже стал учеником старших классов средней школы. И хотя ел он не до отвала, а одежда не грела его, в душевном отношении это был в высшей степени жизнерадостный юноша. Пил он рисовый отвар, а перед глазами маячила упитанная физиономия советской девушки. Волосы у
