ухаживать за тобой? Я понимаю, у тебя малышка и времени будет мало, но я готов ждать.
И он ждал.
Я не позволяла ему приближаться ко мне, прикасаться. Он был очень терпелив.
Я позволила ему поцеловать себя как раз в тот день, после пикника.
Мама осталась с нашей Бусинкой, а мы с Петросом пошли купаться. Плавали долго, смеялись, было так хорошо! Потом он сказал, что на камнях могут быть ежи, и лучше он меня понесет.
Обнял, прижал к себе осторожно.
Мама была в доме. На променаде почти никого не осталось – пара спортсменов, считающих, что пробежка в пекло после обеда – полезна.
Нас никто не видел.
Его губы прикоснулись к моим очень бережно. Нежно.
Они были солеными. Мягкими. Поцелуй был таким легким сначала… словно он пробовал границы, до которых можно идти.
Прижал чуть сильнее и у меня стремительно заколотилось сердце.
Я вспомнила Тамерлана.
Горечь появилась во рту.
Первым желанием было оттолкнуть Петроса. Сказать, что мне это не нужно. Попросить оставить меня в покое. Но…
В то же время я думала – почему? Почему я буду отказывать себе в мужском внимании? Неужели я на всю жизнь так и останусь, обгоревшей свечкой? Обожжённой этой любовью букашкой?
Я позволила себя целовать.
Но потом он снова извинялся и говорил, что не будет торопиться.
Он и не торопится.
Мы общаемся уже три месяца. За это время целовались, наверное, раза три. Не считая того в море.
- Поедем?
Сегодня Петрос собрался везти нас в горы, в Троодос. В монастырь Киккос.
Это очень красивое место. Мы там с мамой уже были, наверное, через пару недель после переезда на Кипр.
Сами горы Троодоса весьма хороши после жаркого, выгоревшего на солнце побережья. Тут зелено, везде сосны. Дико орут цикады.
В монастыре мы прикладываемся к чудотворной иконе, и малышку тоже прикладываем.
Про эту икону ходит много легенд. Она закрыта окладом, видны только руки Богородицы. Говорят, что писал икону сам святой Лука, с натуры. То есть ему позировала Дева Мария. И лик ее был так ярок и светел, что писать он мог только глядя в воду речную. А когда закончил, то от иконы шел такой свет, что пришлось укрыть ее от людских глаз. Еще существует легенда, что один из правителей Кипра захотел снять серебряный оклад и посмотреть, на самом ли деле так сияет лик. Он сделал это и ослеп.
Петрос любит рассказывать нам с мамой самые разные истории, связанные с Кипром. Он обожает свой остров, заражает нас этой любовью.
Я уже и не представляю, что можно жить где-то в другом месте.
Хотя порой, зимой, мы с мамой скучаем по заснеженной Москве.
Мы выходим из храма, мама берет Светланку, устраивает ее в коляске и говорит, что хочет немного прогуляться.
Я же направляюсь к торговым рядам с сувенирами.
Правда, идти туда с Петросом было неловко. Я знаю, что он начнет скупать все, на что я только ни посмотрю.
Так и происходит.
- Петрос, хватит! Вот этот мед точно был уже лишним! И бутылка «Командарии» тоже!
- Твоя мама любит добавлять капельку в чай. Я помню.
Помнит. Он на самом деле запоминает все, что касается меня и мамы.
Он складывает мои покупки в машину, и предлагает так же прогуляться до смотровой площадки. Мы идем, он держит меня под руку, потом приобнимает за талию.
Мне приятно. Очень приятно его внимание, его отношение.
И мне нравятся его глаза. Глаза цвета виски. И ямочки на щеке и на подбородке.
И я почему-то чувствую, что вся дрожу рядом с ним. Не от холода. Не от страха.
Мне…
Мне хочется, чтобы он меня обнял. Хочется, чтобы он смотрел на меня так, как смотрит иногда, когда не знает, что я исподтишка тоже за ним наблюдаю. Словно его глаза окутывают сладкой карамелью, такой теплой, такой уютной. Смотрит мечтательно и улыбается.
Я дрожу, потому что хочу, чтобы он меня поцеловал. По-настоящему. Так, как целовал неделю назад, когда приехал после недельного отсутствия – ему пришлось летать в Грецию по делам.
Целовал, и шептал мне, как соскучился.
- Зоя, ты из меня монаха сделала. Я ни на одну женщину смотреть не могу. Только ты везде, только тебя хочу, в тебе нуждаюсь. Ты как родник чистый и светлый. Так хочу напиться из тебя!
И я тоже хочу. Вот сейчас в эту минуту хочу, чтобы он из меня напился!
Решаюсь, когда мы подойдем к смотровой – я сама его поцелую!
Мы идем, и я вижу, что там стоит инвалидная коляска, а в ней какой-то парень.
***
Мне не хочется туда идти. Почему-то совсем не хочется разрушать чье-то уединение.
- Петрос, давай не пойдем туда. Там человек. Я не хочу.
- Пойдем куда ты скажешь, я готов…
- А если… если мы сойдем с дорожки, подойдем ближе к краю? Это же не опасно?
- Нет, тут есть тропинки, я проведу.
Мы идем, и он показывает мне какие-то кусты, ягоды с которых рвать нельзя, цветы красивые, а я думаю только о том, чтобы быстрее уйти дальше от всех.
- Петрос.
- Что?
- Петрос…
Не могу говорить. Но он все понимает по моим глазам. Подходит ближе.
- Зоя.
Хочу попросить, чтобы он поцеловал меня, но разве надо его просить?
Его руки оказываются на моей талии, глаза все ближе. От него пахнет чем-то жгучим, перцем и сандалом. И мужчиной. Моим мужчиной. Я очень хочу, чтобы он стал моим мужчиной! А я бы с ним почувствовала, что такое быть женщиной! Любимой женщиной! Не игрушкой. Не забавной зверушкой, с которой интересно поиграть. Женщиной.
- Зоя…
Он целует меня, и у меня кружится голова, и в груди очень тесно, потому что сердце мое все больше, больше… Одна его рука зарывается в мои волосы. Как хорошо, что я отказалась от идеи стричь их коротко и решила снова отрастить! За этот год они выросли так сильно! Конечно, еще далеко до той моей золотой шевелюры, и кажется, они стали чуть светлее – ну да, выгорают на солнышке.
- Зоя…
- Петрос…
Он высокий, широкий в плечах, у него узкая талия. Он красив как греческий Бог. И… кажется я его люблю.
Потому что за все эти три месяца я ни разу не заплакала! Даже когда Светланка мучалась животиком и было тяжело – Петрос организовал и доктора, и
