машине, с затхлым запахом сигарет в ноздрях и криком ночных птиц в ушах.
Мне не пришлось долго ждать. Не прошло и пары минут, как я заметил приближающуюся ко мне сквозь туман фигуру. Это была Клэр. На ней было длинное тёмное пальто, плотно застегнутое у горла. Я вышел из машины.
— Спасибо, что приехал, — сказала она взволнованным шёпотом. Я хотел обнять её, но не сделал этого. Она на секунду сомкнула пальцы на моём запястье, затем повернулась к дому.
Я последовал за ней. Французские двери были открыты, и мы вошли внутрь. Она не стала включать свет. Она-то знала дорогу в тёмном доме, но мне приходилось осторожно пробираться среди неясных очертаний мебели. Она провела меня вверх по длинной изогнутой лестнице и дальше по устланному ковром коридору. Здесь горели настенные светильники, верхний свет был выключен. Тёмное пальто она сняла внизу. Под ним на ней было кремовое платье. Её белые туфли промокли от дождя в саду, а лодыжки были тонкими и стройными, с глубокими впадинками сзади между костью и сухожилием, гладкими и светлыми, как внутренность морской раковины.
— Сюда, — сказала она и снова настойчиво сжала пальцами моё запястье.
Комната была похожа на сцену, не знаю почему. Может быть, дело было в том, как она была освещена. Здесь были два источника света — маленькая лампа на туалетном столике и большая, с коричневым абажуром около двух футов в диаметре, у кровати. Кровать была размером с плот, и Эверетт Эдвардс Третий, впавший в небытие, казался на ней очень маленьким. Он лежал на спине, сложив руки на груди, как мёртвый мученик на картине старого мастера. Его лицо было того же цвета, что и простыни, а длинные волосы промокли от пота. На нём была майка с засохшей рвотой, в уголках рта виднелись клочья засохшей пены.
— Что с ним такое? — спросил я, хотя вполне мог догадаться.
— Он болен, — сказала Клэр. Она стояла у кровати и смотрела на брата. Она напоминала мать мученика. — Он… он что-то принял.
Я поднял его левую руку, перевернул и увидел следы уколов, старые и новые, тянущиеся неровной линией от запястья к внутренней стороне локтя.
— Где шприц? — спросил я. Она сделала судорожное движение рукой:
— Я его выбросила.
— И давно он в таком состоянии?
— Я не знаю. Может быть, с час. Я нашла его на лестнице. Наверное, он бродил по дому и, должно быть, потерял сознание. Я как-то притащила его сюда — это моя комната, а не его. Я не знала, что делать. Тогда я позвонил тебе.
— С ним раньше такое бывало?
— Нет, чтобы так плохо никогда, — она повернулась ко мне с потрясённым взглядом. — Думаешь, он умирает?
— Не знаю, — ответил я. — Дыхание не так уж плохо. Ты вызвала врача?
— Нет. Я не рискнула.
— Ему нужна медицинская помощь, — сказал я. — Где здесь телефон?
Она подвела меня к туалетному столику. Телефон был сделан на заказ, чёрный и блестящий, с серебряной отделкой. Я снял трубку и набрал номер. Как, чёрт возьми, у меня в голове оказался этот номер, я не знаю — как будто его вспомнили мои пальцы, а не я. Долго никто не отвечал, потом раздался резкий, холодный голос:
— Да?
— Доктор Лоринг, — сказал я. — Это Марлоу, Филип Марлоу.
Мне показалось, что я услышал быстрый вздох. Несколько секунд стояла гулкая тишина, потом Лоринг заговорил снова:
— Марлоу, — произнес он, словно ругаясь. — Зачем ты звонишь мне в так поздно? Зачем ты вообще мне звонишь?
— Мне нужна Ваша помощь.
— У тебя хватает наглости…
— Послушайте, — сказал я, — это не для меня, это — для друга. Здесь человек потерял сознание, и ему нужна помощь.
— И ты звонишь мне?
— Я бы этого не сделал, если бы мог обратиться к кому-то другому.
— Сейчас я положу трубку.
— Подождите. А как же клятва, которую вы, ребята, даёте? Этот человек может умереть, если ему не помочь.
Наступило молчание. Клэр все это время стояла рядом со мной, наблюдая за мной так, словно могла понять по моему лицу, что Лоринг говорит мне.
— Что не так с этим человеком? — спросил Лоринг.
— У него передозировка.
— Он пытался покончить с собой?
— Нет. Он укололся.
— Укололся? — Я представил, какую он скорчил гримасу от отвращения.
— Да, — сказал я, — он наркоман. Это что-то меняет? Наркоманы тоже люди.
— Как ты смеешь меня поучать!
— Я Вас не поучаю, док, — сказал я. — Уже поздно, я устал, Вы — единственный, кого я…
— Разве у этого человека нет семьи? У них нет своего врача?
Клэр все еще смотрела на меня, ловя каждое слово. Я отвернулся от неё и обхватил ладонью трубку.
— Фамилия Кавендиш, — тихо сказал я. — Или Лэнгриш. Это что-нибудь Вам говорит?
Последовала ещё одна пауза. Одно из достоинств Лоринга, что он сноб — я имею ввиду нынешние обстоятельства.
— Ты имеешь ввиду Доротею Лэнгриш? — спросил он. Я услышал, как изменился его тон, как в нём появилось небольшая нотка почтительности.
— Совершенно верно, — сказал я. — Значит, Вы понимаете, что надо быть осторожным.
Он колебался не больше секунды, затем сказал:
— Давай адрес. Я сейчас же приеду.
Я рассказал ему, как добраться до Лэнгриш-Лодж, о том, что надо погасить фары и припарковаться у оранжереи. Затем я повесил трубку и повернулся к Клэр.
— Знаешь, кто это был?
— Бывший муж Линды Лоринг?
— Совершенно верно. Ты его знаешь?
— Нет. Никогда с ним не встречалась.
— Он педант и нарцисс, — сказал я, — а ещё он врач — хороший и осторожный.
Клэр кивнула:
— Спасибо.
Я закрыл глаза и помассировал веки кончиками пальцев. Затем я посмотрел на неё и спросил:
— Как думаешь, ты сможешь раздобыть что-нибудь выпить?
На секунду она казалась беспомощной.
— У Ричарда где-то есть виски, — сказала она. — Пойду и посмотрю, что смогу найти.
— Кстати, а где Ричард? — спросил я.
Она пожала плечами:
— О, ты знаешь — его нет.
— А что будет, если он вернется и обнаружит твоего брата в таком состоянии?
— А что будет? Дик, наверное, рассмеётся и отправится спать. Он не обращает особого внимания на то, что происходит у нас с Реттом.
— А твоя мать?
На её лице промелькнула тревога.
— Мама не должна знать. Не должна.
— Разве ей не следует сказать? В конце концов, он её сын.
— Это разобьет ей сердце. Она ничего не знает о наркотиках. Когда Ричард сердится на меня, он угрожает рассказать ей. Это один из способов, как он пытается управлять мной. Один из многих.
— Я всё понял, — сказал я и снова
