С груди невольно срывается всхлип.
— Не плачь. Всё позади, слышишь? — голос глухой, обожжённый злостью, но мягкий.
Он отстраняется чуть-чуть, ловит мой взгляд. В его глазах ни капли упрёка, только боль и тревога.
— Прости, что чуть не опоздал…
И я понимаю, что не смогу ответить ничего. Потому что в его голосе правда. Потому что мне действительно страшно представить, что было бы, не появись он вовремя.
Слёзы хлынули вдруг, сами собой. Я пыталась держаться, но теперь не держусь. Щёки жжёт, в горле ком, дыхание сбивается.
Ярослав стирает слёзы большим пальцем, так неуверенно, будто боится причинить боль. Никто никогда не видел меня такой… но рядом с ним не стыдно.
— Дин, не надо… не плачь, пожалуйста, — он шепчет это едва слышно. — Всё кончилось. Все хорошо…
Я киваю, но не могу перестать дрожать. На секунду кажется, будто снова ощущаю касание чужих рук. От этих воспоминаний резко вздрагиваю.
Ярослав это замечает, вытягивает меня ближе, закрывает в кольце рук.
— Всё. Он к тебе больше не подойдёт. Клянусь.
Верю. Может быть, впервые в жизни верю ему безоговорочно.
Мы стоим молча. Ветер холодит кожу, сушит слёзы. Дальний шум города возвращает ощущение реальности. Машины проезжают, клуб позади всё ещё гудит. Но я здесь, на улице, с ним.
Ярик берёт мои руки в свои — тёплые, сбитые, с разбитыми костяшками, кровью под ногтями.
— Больно? — спрашиваю шёпотом.
— Терпимо, — усмехается. — Бывало и хуже.
Смотрю на его пальцы — распухшие, покрытые царапинами, и всё внутри сжимается.
— Зря так сильно… мог же себя сдержать.
— Не мог, — его глаза снова темнеют. — Когда увидел тебя и этого... всё помутнело.
Мне нечего сказать. Просто беру его ладонь и прижимаю к своей щеке. Ему не нужны оправдания. Ярохин меня защищал… теперь я точно знаю, что небезразлична ему.
Утыкаюсь лицом ему в плечо. Ярослав в ответ сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Да и плевать. Даже если весь воздух в мире резко закончится, я готова вечность стоять с ним вот так.
Глава 48
Ярослав
До сих пор внутри всё кипит. Что-то дергается, скребёт изнутри, словно ярость живёт там отдельным зверем и не хочет отпускать. Кулаки жжет, костяшки саднят, кожа на одной ладони лопнула, но пофиг.
Если бы не Дина, реально бы убил Вовчика. Мудак конченый. Пусть только попробует ещё раз в поле зрения появиться — пожалеет, что вообще родился.
Дина рядом, и из-за этого вся буря во мне постепенно стихает. Я чувствую, как она прижимается ближе, как утыкается лбом в мою грудь. Её дыхание рваное, сбившееся, будто она до сих пор не может успокоиться. А у меня голова проясняется. Медленно, но верно. Её запах — какой-то родной, тёплый, уютный. Я обнимаю крепче, не хочу отпускать. Ни сейчас, ни вообще.
Пусть весь мир катится к чёрту, главное, чтобы она была рядом.
— Всё будет хорошо. Все закончилось, — шепчу ей тихо, хотя сам не особо верю. Просто, если сейчас не сказать, она ещё сильнее развалится, а я этого не допущу.
Дина едва слышно всхлипывает, и ещё сильнее прижимается ко мне. Так хрупко, что мне кажется, стоит чуть неосторожно вдохнуть, и она рассыпется у меня в руках.
Вот тогда я точно пойму, зачем живу. Чтобы защищать её. От всех, кто хоть словом, хоть взглядом тронет. Подальше от всех гадов, от всей этой грязи, что вечно липнет к нам. Прижимаю к себе сильнее, и от этого будто сам начинаю приходить в себя. В груди всё ещё пульсирует злость, но уже не такая дикая. Больше усталость. Как после ливня, когда молнии погасли, но гроза всё ещё гремит где-то вдали.
Дина вдруг тихо отстраняется и поднимает на меня глаза.
— Надо обработать раны, — говорит спокойно, но губы подрагивают. Я хмурюсь, только сейчас осознавая, что руки в крови.
— Не парься, — бурчу. — Уже не болит.
— Не спорь, — отрезает твердо. — Пойдём.
Она тянет меня к машине, и я, как дурак, послушно иду. Просто потому что это она.
Открываю багажник, достаю аптечку. Сажусь на край сиденья. Дина стоит напротив, сжимает в руках перекись и ватные диски.
Затем начинает осторожно обрабатывает порезы, кажется, даже дышит сосредоточенно. Руки чуть дрожат, но двигаются уверенно. Когда ватка касается костяшек, слегка щиплет, но я и не морщусь.
— Больно? — спрашивает она, бросая короткий взгляд.
Я смотрю на неё и думаю, что боль вообще не тут.
— Нет, — отвечаю коротко.
Не больно только потому, что она рядом.
— Хорошо… ещё немного, — тихо выдает.
Дина дотрагивается до моей щеки, обрабатывает порез на скуле, потом над бровью. Всё делает аккуратно, почти нежно, будто боится навредить.
Смотрит своими внимательными глазами, и у меня внутри всё переворачивается.
Её пальцы прохладные, но кожа обжигает.
Сердце сбивается с ритма, я ловлю себя на мысли, что готов терпеть хоть целую ночь эту «обработку», лишь бы она не отстранялась.
Когда заканчивает, складывает всё в аптечку, но остаётся стоять. Я гляжу на неё, дыхание чуть тяжелее обычного.
— Спасибо, — выдыхаю.
— Не за что, — спокойно отвечает, но в голосе легкая усталость.
Она будто чего-то ищет в себе, может, силы, чтобы сказать то, что крутится в голове. Молчит несколько секунд, потом вдруг тихо:
— Ты был прав насчёт Вовчика.
Я поднимаю голову, просто смотрю на неё и не могу налюбоваться.
— Арина сказала, что это он слил фото… — голос срывается. — Зря я тебе тогда не поверила.
Меня как будто кольнуло. Не из-за радости, что оказался прав, а от того, как это звучит.
Она говорит — «зря», и я понимаю, что это про всё сразу. Про нас, про недоверие, про каждый холодный взгляд, который я ловил от неё после того дня.
— Теперь веришь? — спрашиваю, глядя ей прямо в глаза.
Дина кивает, и я не удерживаюсь, беру её за талию, притягиваю ближе. Она не сопротивляется. Смотрит на меня, и этот взгляд… Всегда одно и то же. Чёрт возьми, да у меня в груди будто резетка коротит. Сердце превращается в жидкий кисель, разум в ахерах, остаётся только она.
— Верю, — отвечает тихо.
Одно единственное слово, но для меня оно звучит как приговор — положительный.
Словно жизнь только что выдала мне амнистию. Словно с плеч спадает груз, который я таскал черт знает сколько.
— Верь мне всегда, — произношу, проводя пальцами по её затылку, ощущая тепло кожи. — Я больше не подведу. Клянусь.
И целую. Жадно, глубоко, как будто всё, что держал внутри хрен знает
