Но чаще всего таскание за уши сводилось к танцам на ушах преподавателей, к изматыванию их нервной системы прямыми угрозами за отказ в проставлении подопечному положительных оценок. И в конце-концов, преподаватель, носивший погоны, бесславно уступал. Ну не хотел он из-за какого-то моложавого придурка уезжать из Ленинграда в пресловутый Безнадежнинск. Крякнув и перевернув вовнутрь угнетенного организма стаканчик с водочкой, ставил бескомпромиссный, в большинстве случаев, «препод» нужную оценку, сплевывая на сторону и предварительно закрыв полные стыда глаза. А очередной «сын», бодро сглотнув слюну, перешагивал очередной рубеж на пути к получению диплома самого что ни на есть общесоюзного образца.
Осложнения у «сынов» случались при возникновении на пути их бравурного по жизни шествия «преподов», которые погон вообще никогда не носили, или носили когда-то давно, так давно, что и сами-то они уже про это позабыли и давно перестали чего-либо военного бояться. В том числе и высоконачальствующих отцов.
Вот здесь и случилось как раз такое вот досадное для одного из «сынов» пересечение. Пришел как-то принимать экзамен вот такой вот старенький уже, и поэтому бесстрашный в седине своей, классический профессор. Нет, конечно же, оборотов, наподобие: «Милостивый государь» или, к примеру: «Сударь», уже, конечно, не было, это был профессор сложившейся советской научной школы. Но необходимо учесть, что это был профессор в третьем поколении, и порода, безусловно, чувствовалась.
Настроен был дедушка чрезвычайно миролюбиво. Он сходу проинформировал военных о том, что двоек он ставить сегодня не будет: «Раз уж вы допущены до экзаменов, значит, наверняка, чего-то знаете. А посему, если кого-то устраивает оценка «удовлетворительно», можно подойти с зачетной книжкой и далее чувствовать себя относительно свободным. Ну насколько свободными, насколько это возможно в условиях суровой вашей военной службы».
Заслышав это объявление, «сыны» моментально обступают профессора, держа в вытянутых, слегка подрагивающих от радости руках сплошь «удовлетворительные» свои «зачетки». Неожиданно свалившаяся на «сынов» радость беззастенчиво проступает на их слегка задетых пороком лицах. Они уже физически ощущают скудность относительности абсолютной своей свободы и, поправ основополагающие военно-уставные нормы мгновенно исчезают из пределов видимости экзаменующихся военных и личных своих опекунов.
Но один из сынов остается, решил, видать, попытать счастья на профессорском благодушии. И, как назло, Серега оказался следом за «сыном» в прореженной экзаменационной очереди. Нет худа без добра, пострадал немного впоследствии, но зато стал свидетелем довольно забавного действа.
А действо разворачивалось следующим образом. Дерзновенный сын высоконачальственного родителя, разместившись для ответа перед столом экзаменующего, незатейливо, молча так и, в то же время, торжественно подложил пред профессорские светлые очи лучшие образчики пресловутых «бомбочек», испещренных схемами сложных соединений различных хитрых таких устройств. Различных там мультивибраторов, триггеров всяких, разнообразных счетчиков и т. д.
Профессор долго рассматривал псевдо-«сыновние» записи, при этом очки его медленно скользили вверх — сначала по переносице, затем по выпуклому его лбу и когда они остановились, окончательно запутавшись в седых его волосах, профессор удовлетворенно откинулся на спинку стула и дрожащим от умиления голосом произнес:
— Поразительно, с ответом такой точности и глубины мне еще на экзаменах не приходилось сталкиваться! Ну я еще понимаю на защите дипломного проекта! Но что бы так вот, на промежуточном каком-то экзамене? Нет, решительно не доводилось! Не зря, стало быть, целых два семестра трудились мы с вами в лабораториях и аудиториях, не покладая, пропотевших ладонями рук и не поднимая, сморщенных лбами голов своих!
«Сын» сидел, скромно потупив глаза и, закинув ногу на ногу, суетно покачивал свободной нижней конечностью. Сидел и всем видом своим показывал, что вовсе он не разделяет такого вот пафосного профессорского, восторга. Ну да, есть у нас определенные таланты, что же тут такого удивительного? Мы ведь кем рожденные-то? Вы что, забыли? То-то же. Мы ведь просто обречены на успех. Успех это ведь три процента таланта и девяносто семь процентов труда. И то, и другое у нас присутствует. Так что извольте товарищ, профессор прекращать ваши бесполезные, нематериальные какие-то восторги, а берите вы лучше в ручки свои изнеженные трудовую мою «зачетку» и какую-нибудь пишущую принадлежность не забудьте. И давайте, выставляйте поскорей отличную оценку, у меня, знаете ли, много неотложных дел. К тому же папа рад будет несказанно и так же несказанно будет папа удивлен.
Профессор, видимо внемля красноречивой позе «сына», прерывает цепь восторженно-патетических восклицаний и робко так, извинительно произносит:
— Вы меня извините, пожалуйста, товарищ военный, но правила приема экзаменов обязывают меня задавать дополнительные вопросы. И для того чтобы, как говорится, форму соблюсти, я, если не возражаете, задам вам формальный такой вопросик. Ответить на него вам абсолютно никакого труда не составит. А мне, старику, некое, знаете ли, душевное спокойствие этот извечный акт формализма может и привнесет. Привычка, знаете ли.
«Сынко», не выходя из роли, позволяет себе разрешительный жест рукой: «Мол, давай, профессор, валяй. Задавай свои никчемные вопросы. Удовлетворяй потребности в застарелом своем формализме».
Оба-на! И понеслось. На формальный профессорский вопрос «сынко», конечно же, не ответил. Абсолютно катастрофически не ответил. То есть он даже не понял, о чем его спрашивали. Не ответил и на целый ряд других вопросов, выстроенных с убыванием степени сложности.
Серега, углубившись в подготовку своего ответа, не вдавался в подробности профессорско-«сыновних» перепитий, но когда он, наконец, закончил, взгляду его предстала следующая удручающая картина.
Физиономия «сына» напоминала рекламу невиданных размеров грейпфрута со струящимися по его поверхности ручейками тропической влаги. Очки профессора в обратном движении достигли своего первоначального положения, а на морщинистом лбу его уже успела сформироваться скорбная складка. Блеск профессорских глаз не предвещал «грейпфруту» ничего хорошего. С трудом сдерживаясь, тщательно подавляя наследственной интеллигентностью состояние крайнего своего народного раздражения, он формулировал завершающий свой вопрос нерадивому «сыну»:
— Товарищ военный. Есть ли у вас, хотя бы какие-нибудь подозрения, или бы я даже сказал, догадки по поводу того, как функционирует конденсатор в составе электрических цепей? Это ведь знает каждый школьник! А вы без пяти минут инженер! Ин-же-нер, понимаете ли вы что это такое?! Вот посмотрите на представленную вами схему. Найдите на ней конденсатор. Да вот же он. Видите две такие пластиночки. Да-да, это он. Так вот, значит, две пластиночки и между ними диэлектрическая среда. Вы же знаете, я надеюсь, но уже не уверен, что вы это знаете. Знаете ли вы, черт вас побери, что такое диэлектрик? Да нет же. Это вовсе не два электрика сразу. Где вы видели два электрика сразу. Вот вы домой себе электрика вызывали? И что оба сразу приходили? То-то же. Диэлектрик, чтобы вам было понятно, ну по простому так, это вещество, которое просто патологически не любит проводить через себя электрический ток и всячески, так сказать, этому прохождению сопротивляется. Ну, чтобы совсем вам стало понятно — это кладбище очень мертвых таких электронов. Мертвее просто в электронном этом мире не бывает. Понятно? Ну так вот, что же в конце концов мы имеем? А имеем мы две пластины, на которые подается, опять же электрическое такое, напряжение. А между пластинами кладбище безнадежно мертвых электронов. Попрятались по своим потенциальным ямам и лежат там тихо в надежде на туннельный эффект. Как же тогда быть с электрическим током? Как ему, подсказываю, обойти бесперспективное кладбище?
«Грейпфрут» «сына» подавленно молчит. Профессорское нетерпение нарастает. Надвигается катастрофа. Она в конце концов наступает. Но катализатором ее приближения является неожиданная активность экзаменуемого. Плотная кожа «грейпфрута» лопается в догадливой улыбке:
— А-а-а, я, кажется, понял!!! На самом-то деле между железненькими такими пластиночками, прямиком через ваше кладбище, проложена тоненькая-претоненькая такая медная проволочка! Проволочка настолько тоненькая, что в масштаб схемы не укладывается и поэтому на схеме этой не изображается!!!
Все. Терпению профессора наступает конец, по давно уже багровому лицу его волнами прокатываются судороги: «Вон отсюда! Неуч! Бездарь! Больше никогда сюда не приходите! И что бы мне больше на глаза не попадаться! Обходить меня за километр! Поняли вы меня?! За километр! В-о-н!»
