— Победа будет, — сказал Парроди. — Сейчас я изложу вам, сеньоры, план кампании, результатом которой будет несомненный и окончательный разгром мятежников.
Он встал. Он стоял боком к Ромеро, и тот видел профиль генерала на фоне яркого окна. Прямой нос и выступающий подбородок Парроди, его плотная, вздыбленная надо лбом грива были великолепны. Ромеро вспомнил полковника Сарагосу, улыбку и очки, шутки под огнем, когда град штукатурки, изразцов и колотого кирпича сыпался им на головы — Мирамон орудийным огнем выбивал их из всех укреплений, в которых они пытались задержаться… Как жаль, что Сарагоса не остался в Гуанахуато. Он отправился дальше на север, к своему генералу Видаурри.
ПО РАВНИНЕ ХОРОШО СКАКАТЬ ГАЛОПОМ
В ночь с 12 на 13 февраля 1858 года правительство президента Хуареса покидало Гуанахуато. Там становилось опасно.
Сотни писем, разосланных с нарочными, переодетыми погонщиками мулов, бродягами, странствующими торговцами, сотни писем, написанных министрами и президентом видным либералам во все концы страны, должны были принести результаты. Но пока положение было весьма неопределенным…
Президент, министры и секретари садились в кареты с опущенными черными занавесками. Они защищали от едкой дорожной пыли, да и не всем надо было видеть, кто идет с такой небольшой охраной… Кругом стояли служители с горящими факелами.
— Больше всего это похоже на погребальную процессию, — сказал Окампо.
— Посмотрите на людей, — ответил Прието, — у них и вид такой, будто они пришли хоронить свободу.
Кареты двинулись по дороге в Гвадалахару…
12 февраля бригада Мирамона заняла Керетаро, расположенный в трехдневном переходе от Гуанахуато.
Парроди на несколько переходов северней доукомплектовывал свои части. Доведя их численность до семи тысяч трехсот штыков и сабель при тридцати орудиях, он начал маневренную игру, прикрывая от противника Гуанахуато и в то же время уводя его на север — дальше от столицы…
Ранним утром 10 марта 1858 года с колокольни старого монастыря города Саламанка генерал Парроди видел — внизу под ногами — уютную площадь, окруженную галереями, а далеко впереди — обширную равнину, большей частью возделанную, окаймленную причудливыми скалами, следами древних извержений.
Парроди видел свои батальоны, стоящие тылом к городским предместьям, а дальше — подходили и строились в боевые порядки войска консерваторов. Опытным глазом Парроди заметил странную неравномерность, с которой распределялась по фронту артиллерия. За правым флангом колыхалась темная масса. В подзорную трубу Парроди видел зловещие штрихи индейских пик — кавалерия Томаса Мехиа… Генерал поморщился и скосил глаз на стоящего рядом полковника Кальдерона. У Кальдерона через всю щеку шел страшный рваный рубец — след давнего удара пикой.
— На этой местности главная надежда на вас, — сказал Парроди.
Немолодой грузный Кальдерон мрачно кивнул. Оба они знали, сколько ошибок было уже допущено — потеря Силао, где остался склад боеприпасов, которых сейчас так не хватало, то, что дали Осольо, Мирамону и Мехиа объединить силы и получить подкрепление из столицы вместо того, чтобы разбить их поодиночке. Оба знали, насколько солдаты противника дисциплинированнее и лучше обучены, чем их наспех доукомплектованные батальоны и эскадроны.
Только теперь, глядя с колокольни старого монастыря на равнину, по которой двигались войска, Парроди понял, что от сегодняшнего боя зависит судьба Лиги, надежда на быстрое подавление мятежа и, быть может, судьба всего конституционного дела. Он понял, какая ответственность лежит на нем, и ужаснулся. Ему было бы легче, если бы докладывать о победе или поражении надо было кому-нибудь, кому угодно, а не маленькому, изящному невозмутимому человеку в черном сюртуке, от которого исходила ровная и благожелательная уверенность, которого Парроди полюбил за те несколько дней, что они были в Гуанахуато, и который для него, генерала Парроди, воплощал теперь всю не совсем понятную генералу опасную прелесть реформ, революции, демократии…
Генерал и полковник спустились с колокольни и поскакали к позициям…
После четырехчасовой артиллерийской дуэли орудия либералов замолчали. Заряды подходили к концу, а кроме того, куда более опытные артиллеристы Осольо, пользуясь тем, что их орудия не были рассредоточены по всему фронту, а располагались сильными батареями, концентрировали огонь на уязвимых участках боевых порядков противника.
Среди новобранцев Парроди началась паника, которую с трудом удалось подавить.
Генерал Мирамон, командовавший центром консерваторов, сидел на барабане, наблюдая за тем, как суетятся офицеры вдоль фронта пехоты либералов. Он блаженно вытянул ноги. «Еще час нашего огня, и они побегут». И тут он увидел, как на левый фланг, туда, где стояли батальоны генерала Кановы, несутся широкой рысью, неровными прямоугольниками выходя один за другим из-за спин пехоты, эскадроны противника. Равнина имела небольшой уклон к позициям Кановы, и эскадроны, ломая строй и переходя в галоп, все набирали скорость атаки.
Мирамон вскочил. Кавалерия Мехиа стояла на правом фланге. Нужно время, чтобы перебросить ее для контратаки… Для этого надо ударить во фланг атакующим… А если Парроди двинет пехоту на ослабленный центр? Рисковать или нет? Канова не выдержит…
Полковник Кальдерон скакал впереди эскадронов, вытянув вдоль правого сапога длинную саблю, переходившую в их семье от отца к сыну. Драгуны рванулись за ним хорошо, дружно. «Если генерал вовремя поддержит меня — мы кончим дело одним ударом!»
Парроди медленно ехал вдоль батальонов. Поредевшие от артиллерийского огня ряды стояли хмуро. Ядра пошли гуще. Одно, ударив в торчащий из земли камень, с отвратительным стоном прошло у самой морды генеральского коня, осевшего на задние ноги, и с глухим звуком проломило грудь солдата в первой шеренге.
(Осольо, оценив обстановку, приказал сосредоточить огонь на центре противника.)
Парроди, выровняв коня, смотрел на лица. «Их опасно пускать вперед сейчас. Если атака не удастся — они побегут… Когда Кальдерон пробьется в тылы и создаст панику — мы двинемся».
Полковник Кальдерон, встав во весь рост в стременах, оглянулся — пехота Парроди стояла на месте. Справа артиллерийские позиции консерваторов полыхали огнем и дымом — все сорок орудий сосредоточенно били по центру либералов.
И еще увидел Кальдерон, что из-за низко плывущего дыма выходят ему во фланг шеренги Мирамона…
Драгуны придерживали коней, теряя скорость атаки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
