Если уж Ева уцепилась за какую-нибудь идею, так ее и трактором не своротишь в сторону.
По дороге Андрей думал: хочется ему учиться или нет?
Он вдруг почувствовал волнение, когда вспомнил шелест страниц учебника. А холодок под сердцем в час экзамена… И потом, если действительно работать в зоопарке, — ведь это так заманчиво…
— А когда нужно подавать заявление?
Ева быстро отозвалась:
— До субботы.
— Я напишу, а ты передашь.
Ева работала врачом в поликлинике — два шага от зооветинститута. А Андрею нужно ехать через весь город. И, в конце концов, если уж она этого так хочет, так пусть хоть немного потрудится.
Мотоцикл плавно несся по шоссе. Слева на крутизне лепились домики. Над садами поднимался дымок. Пахло шашлыком. Андрей думал: учеба заочная, рассчитана на пять лет. И весь этот срок он будет работать в питомнике. А там ему уже и по возрасту подойдет время менять профессию.
Все получалось правильно.
Ева сказала:
— Как здесь хорошо! Это ущелье, эти огромные камни, деревья…
Андрей не замечал красоты. Очень уж привычной была дорога. Зоопарк расположился почти что напротив питомника служебного собаководства. По одну сторону шоссе — зоопарк, по другую — питомник. Конечно, подъезд к зоопарку куда роскошнее. Да и вообще, что сравнивать! В зоопарке — чугунная высокая решетка и колонны из розового туфа. В питомнике, на взгорье, — обветшалые деревянные ворота и даже нет асфальтовой дорожки. Но оба учреждения — добрые соседи. И Андрей ехал в зоопарк, как к себе домой.
Мотоцикл решено было оставить в питомнике. Андрей свернул с шоссе и по неудобному каменному пандусу влетел в открытые ворота.
Геворк стоял в одних трусах у водопроводной колонки и щедро поливал себя из шланга ледяной водой.
— Куда это вы всей семьей?
Андрей объяснил.
— Подождите. Я тоже с вами.
Даже не спросил, приятно ли будет людям в выходной день его общество…
Роза кормила собак.
Она долго восхищалась Аллочкой, а ее юркие курчавые, неожиданно выскакивающие из-за всех камней и кустов мальчишки совершенно затормошили ребенка.
— Ничего, — сказала Ева, — пусть она с детства привыкает отбиваться от мужчин.
Собаки вылизывали миски. Сильно пахло овсянкой, варенной на буйволиных костях.
— Всегда едят одно и то же, — вздохнула Роза. — Сытно, много, но никакого разнообразия. От рождения до смерти — только каша с костями.
Ева с сожалением разглядывала собак:
— Бедненькие! Служба у них тяжелая, еда скучная. Все счастье — когда нацепят ошейник и поведут на поиск…
Она мельком взглянула на Дикаря. Пес, наверно, чуял присутствие хозяина. Оставил недоеденную овсянку, просунул нос сквозь прутья. Влажный черный пупырчатый кончик подергивался, шевелился; он показался Еве на секунду маленьким зверьком, который живет отдельно от собаки.
— Поверите, — сказала она Розе, — после гибели Карая ни одну собаку больше любить не могу. Ничем этот Дикарь передо мной не провинился, а вот не хочу я его, не нужен он мне. А Карай был необходим. Почему? В чем разница? Андрей, по-моему, даже злится на меня…
— А я их всех люблю, — сказала Роза. — Мне что Найда, что вислоухий Джек, что Маузер — все одно. Они все труженики.
Андрей позвал жену. У ворот уже стоял Геворк и держал на коротком поводке Маузера.
— Вот, — сказал Андрей, — видишь, в зоопарк с собакой идем!
— Правда, Геворк? Вас же не пустят.
— Ничего, там знакомые. Я договорился.
— А для чего?
— Ну как «для чего»! — Геворк упрямо наклонил курчавую черную голову. — Мы должны приучать собаку к работе во всяких условиях.
— Видишь ли, Ева, какое дело… — Андрей долго двигал скулами, глаза у него были очень серьезные, — нас иной раз посылают на поиск в Нубийскую пустыню. Также и в Уссурийскую тайгу. Там мы, понимаешь, ищем со своими собаками похищенное жуликами барахло, а вся местность там буквально кишит львами и тиграми. Ну, гиены, слоны — этих я уже и не считаю. Так вот, понимаешь, чтобы заблаговременно приучить служебно-розыскную собаку…
— Ладно, ты не остри, — оборвала Ева. — У Геворка, наверно, есть свои соображения…
Геворк рассердился:
— Да просто-напросто я хочу приучить собаку, чтобы совсем ничего на свете не боялась! Пусть хоть одна такая будет во всем питомнике. — И тут же подвел итоги — Конечно, у меня сотрудники такие: как кончилась смена — их уже дело не интересует. А у меня, черт меня побери, ненормальный характер. Каждую секунду думаю, как и что улучшить…
— Вы, Геворк, — самый прелестный и самый заботливый начальник на свете! — засмеялась Ева. — Идемте улучшать Маузера.
Так и пошли: впереди Андрей с дочкой, позади Ева и Геворк с Маузером.
У ворот питомника сидел старик с двумя корзинами: в одной — жареные семечки, в другой — букетики полевых цветов.
Дед был дряхлый, проводники жалели его.
Он узнал Андрея, окликнул и преподнес Алле букетик.
— Как здоровье, дедушка?
— Да неважно, сынок. На том свете утеряли, наверно, списки, где обозначена моя фамилия. Все не зовут и не зовут меня. Забыли!
— Да и вы сами туда не торопитесь, дедушка. Выглядите прямо как огурчик.
— Верно, — подтвердил старик, — не тороплюсь я, не тороплюсь.
В кассе зоопарка Андрей взял билеты для всей компании.
Неподалеку от входа стеной — друг на друге — стояли клетки с попугаями. Метались вверх и вниз красные, синие, белые перья. И такой крик, щелканье, клёкот встречал посетителей, что Аллочка встрепенулась и счастливо засмеялась:
— Птички, мама…
Ева бросила в клетку горсть семечек.
На Маузера попугаи не произвели впечатления. Он видел в жизни слишком много и уже устал воспринимать новое. Бывал он в квартирах — роскошных и плохих, лазил в пещеры, разыскивал следы в птичниках и на скотных дворах, в поездах и в театрах. Он ездил на всех видах транспорта и летал в самолетах. Чем мог его удивить зоопарк?
Пес зевнул, неохотно раздвинув седые губы, прикрыл глубоко запавшие глаза и отвернулся.
В пруду купалось солнце. Вольно жили тут гуси и великое множество уток — нырки, кряквы, шилохвостки и какие-то особенные, ярко-неправдоподобные птицы из семейства утиных, разрисованные от рождения, словно самые волшебные игрушки. Вытягивали гордые шеи лебеди. Хлопотали у берега цапли, то и дело погружая в воду клювы-ножницы. На одной ноге стоял розовый фламинго. Выставив грудь, бродил в одиночестве недовольный важный пингвин.
Аллу невозможно было увести отсюда. Пришлось отцу посадить ее к себе на плечо.
Маузер равнодушно глядел на воду. Его раздражало бессмысленное мелькание освещенных солнцем крыльев. Он отвернулся.
— Видите? — с торжеством сказал Геворк. — Вот так и должна реагировать настоящая служебная собака. У нее есть хозяин, ошейник, миска с едой и след, который нужно довести до выявления преступника, когда это приказано. И больше ей ничего на свете не интересно.
— Мама, пойдем, где птичка на одной ножке! — требовала Алла.
Ева подготавливала ее к сюрпризу:
— Мы сейчас слона увидим…
Но слон Аллочке не понравился. Он был слишком велик, девочка не могла увидеть его сразу и целиком. То она видела только хобот и бивни, то ленивый тощий хвост или толстенную ногу. Ей стало скучно.
Разочарованные, все пошли дальше. Теперь Алла, какого бы зверя ей ни показали, спрашивала: «Он добрый?» Прежде всего она выясняла именно это. И пришлось даже про гиену сказать: добрая. А то ведь еще и не захочет смотреть!
Возле клеток с крупными хищниками толпилось много любопытных. Андрей протиснулся вперед. Тиграм только что бросили еду. Могучий медлительный зверь наступил лапой — толстой, как полено, — на кусок сырого мяса в несколько килограммов весом и, покачивая тяжелой головой, пристально глядел на людей. Потом он негромко рявкнул, улегся на пол клетки. Одним оттянутым когтем передней лапы приподнял весь кусок и зубами стал отрезать мясо, сокрушать и дробить кости, неторопливо пожирать добычу.
А из других клеток в это время неслись яростные, жалобные крики, вопли. В тревожный час кормления рычали гиены, делили добычу шакалы, кусали, рвали друг друга дикие собаки динго, заключенные все в одну клетку. Находясь в руках человека, звери продолжали жить по законам леса.
Андрей оглянулся. Аллочке все уже надоело, Ева сидела с ней на скамье. А где Маузер?
Геворк двумя руками удерживал пса за ошейник.
Даже издали было видно, что он едва справляется с собакой. Андрей бросился на помощь:
— Что случилось?
— Да вот, задурил.
Вся шерсть на спине Маузера, от загривка до хвоста, стояла торчком. Пес сгорбился и стал похож на гиену. Хвост поджал глубоко, под самый живот. Лязгал зубами и скулил. Никогда еще Андрей не видел его в таком жалком состоянии.
