Читаем без скачивания Великие мечты - Дорис Лессинг

Франклин поискал место, куда бы положить оставшиеся деньги, но в этой комнате не нашлось ни одного укромного уголка. Дома он засунул бы секретный предмет между стеблей тростника, из которых сплетена крыша, или закопал бы его в земляном полу, или спрятал бы в буше. В родительском доме из стены можно было вытащить отдельные кирпичи, а потом вставить обратно. В конце концов он опять положил деньги в тумбочку. Сев на край кровати, Франклин расплакался — от тоски по родине, от стыда перед Фрэнсис и оттого, что по-прежнему чувствовал себя неловко в обществе тех революционеров, что заседали сейчас на кухне, хотя они-то обращались к нему как к своему. Выплакавшись, он заснул ненадолго, а потом поднялся на кухню, где после ухода мужчин вся молодежь занялась уборкой и мытьем посуды. Франклин включился в процесс — с облегчением и счастливый тем, что может участвовать в общем деле. Похоже, намечался ужин, несмотря на то что все шутливо стонали при любом упоминании еды. Уже поздним вечером, часов в десять, на столе вновь появился каркас индейки в сопровождении всевозможных начинок и гарниров, а также большое блюдо жареного картофеля. Все расселись с бокалами вина, усталые, довольные собой и Рождеством, но в дверь снова постучали. Фрэнсис выглянула в окно и увидела на тротуаре женщину, явно колеблющуюся, постучать ли ей еще раз или уйти восвояси. Колин встал рядом с матерью. Они оба опасались того, что это может быть Филлида.

— Я схожу, — вызвался Колин и ушел.

Фрэнсис наблюдала за тем, как сын разговаривает с гостьей, которая слегка покачивалась. Он положил руку ей на плечо, чтобы поддержать ее, и так обнимая, провел ее в дом.

Женщина, по-видимому, долго бродила по темным улицам и теперь мигала в ярко освещенной прихожей. Из кухни пришла Фрэнсис. Незнакомка спросила у нее:

— Ты ли это, свет моей души?

Незнакомка была средних лет, но точнее определить ее возраст не удавалось, потому что лицо ее было измазано, как и прекрасной формы белые руки, которыми она вцепилась в Колина. Выглядела она как человек, только что спасшийся после пожара или катастрофы. Лицо Колина морщилось от боли, мягкосердечная юность не могла сдержать слез.

— Мама, — произнес он призывно, и Фрэнсис подошла к незнакомке с другой стороны, и вместе с Колином они повели бедную бродяжку по лестнице в гостиную, где в этот момент было пусто и чисто.

— Какая чудесная комната, — сказала женщина и едва не упала на пол.

Колин и Фрэнсис уложили ее на широкий диван, и она тут же запела и стала размахивать грязными руками в такт мелодии… что это за песня? Да, точно, из какого-то старинного мюзикла:

— Я бродила и гуляла, я гуляла и бродила, и… да, шла куда глаза глядят, мои дорогие, и оказалась далеко от дома. — У нее был высокий чистый голос. Одета женщина была не бедно и на нищую не походила, однако явно была больна. Алкоголем от нее не пахло. Она запела другую песню: — Салли… Салли… — Сладкий голосок взял высокую ноту и без усилий держал ее. — Да, дорогой, да, — сказала она Колину, — у тебя доброе сердце, я вижу. — Большие голубые глаза, невинные, даже какие-то младенчески невинные, были обращены на Колина. Ночная гостья игнорировала Фрэнсис. — Доброе, но будь осторожен. Добрые сердца приносят нам одни беды, и кто знает об этом лучше, чем Марлен?

— Вас так зовут — Марлен? — спросила Фрэнсис, взяв женщину за руку. Замызганная ладонь была холодна и безжизненна, она неподвижно лежала в ладони Фрэнсис, только изредка подрагивала.

— Мое имя потеряно, дорогая. Оно потеряно, утрачено навсегда. Но сойдет и Марлен. — И она неожиданно заговорила на немецком — какие-то уменьшительные имена, отдельные слова. Потом снова пение, обрывки песен. Песни времен Второй мировой. Среди них повторялась одна, «Лили Марлен»; песни перемежались немецкими фразами. — Ich liebe dich,[9] — сказала она им, — да, люблю.

Фрэнсис решила:

— Я схожу за Юлией.

Она поднялась на верхний этаж. Оказалось, что Юлия ужинает с Вильгельмом — за маленьким столиком, уставленным серебряной посудой и бокалами. Фрэнсис объяснила, что привело ее к свекрови в столь неурочный час, и Юлия ответила шуткой, хотя прозвучала она как обвинение:

— Еще одна бесприютная душа нашла здесь кров. У гостеприимства должны быть границы, Фрэнсис. Кто эта леди?

— Она точно не леди, — ответила Фрэнсис, — зато полностью подпадает под определение «бесприютная душа».

Когда она вернулась в гостиную, там уже появился Эндрю со стаканом воды. Он как раз подносил его к губам незнакомки.

— Я не из тех, кто любит воду, — проговорила гостья и откинулась на подушки.

Она исполнила отрывок из песенки, в которой говорилось о том, что еще один глоток не причинит ей никакого вреда. А потом снова полились немецкие фразы. Юлия внимательно слушала. Она жестом указала Вильгельму на стул, и они оба сели, бок о бок, готовые вынести суждение.

Вильгельм спросил:

— Могу я называть вас Марлен?

— Зовите меня, как вам будет угодно, дорогой мой, называйте, как вам заблагорассудится. Не словом бьют, а палкой. Меня били однажды, но это было давно. — Гостья неожиданно всплакнула, всхлипывая как ребенок. — Было больно, — поведала она собравшимся вокруг дивана. — Было больно, но немцы были настоящими джентльменами. Они неплохие парни.

— Марлен, вы пришли к нам из больницы? — спросила Юлия.

— Да, дорогая. Я сбежала из больницы, можно сказать и так, но они примут меня обратно, примут бедняжку Молли снова. — И она запела: — Нет никого красивей Салли. Она — свет моей души… — И потом тонко и нежно: — Салли… Салли…

Юлия поднялась, движением руки разрешила Вильгельму не вставать и так же молча велела Фрэнсис следовать за ней на лестничную площадку. Колин пошел с ними. Он сказал:

— Я думаю, мы должны оставить ее у нас. Она больна, ведь так?

— Больна и безумна, — ответила Юлия. Потом добавила более деликатно, смягчая свою суровость: — Ты знаешь, кто она… кем она была?

— Даже не представляю.

— Эта женщина развлекала немецких солдат в Париже во время последней войны. Она проститутка.

Колин простонал:

— Но это же не ее вина!

Дух Шестидесятых со страстным взглядом, дрожащим голосом и протянутыми в мольбе руками противостоял сейчас прошлому человечества, ответственному за все несправедливости мира, и воплощением человеческой расы сейчас в его глазах была Юлия, которая воскликнула:

— О, глупый мальчик! Ее вина, наша вина, их вина — какая разница? Кто будет ухаживать за ней?

Фрэнсис подумала вслух:

— Как это, интересно, англичанка оказалась в Париже, оккупированном немцами?

Совершенно неожиданно для всех Юлия отчеканила тоном, которого от нее прежде не доводилось слышать:

— Шлюхам паспорт не нужен, им всегда рады.

Фрэнсис с Колином переглянулись: в чем дело? Но со стариками такое случается: изменившийся голос, болезненная гримаса, резкость (как сейчас) — то, что осталось от былой обиды или разочарования… а потом — ничего. Все прошло, исчезло. Никто никогда не узнает…

— Нужно позвонить в клинику «Фриерн Барнет», — сказала Юлия.

— Нет, пожалуйста, не надо, — взмолился Колин.

Юлия вернулась в гостиную, перебила гостью, распевавшую «Салли», и наклонилась над ней с вопросом:

— Молли? Вас ведь Молли зовут? Скажите, вы из клиники «Фриерн Барнет»?

— Да. Я сбежала на Рождество. Я сбежала, чтобы повидаться с друзьями, но не знаю, где они. Что ж, Фриерн добряк, и Барнет тоже, они возьмут бедняжку Молли обратно.

— Иди и позвони, — приказала Юлия Эндрю.

Он вышел из гостиной.

— Я никого из вас не прощу, — поклялся Колин — неистовый, одинокий и отвергнутый.

— Бедный мой мальчик, — сказал Вильгельм.

— Отправить ее туда… в эту…

— В психушку, ты хочешь сказать, дорогой мой? Но это ничего, не переживай. И не сходи с ума, — со смехом закончила Молли.

Вернулся Эндрю, завершив разговор по телефону. Все уселись и стали ждать, Колин — с мокрыми глазами, и слушали, как сумасшедшая женщина на диване поет свою «Салли» снова и снова, и ее чистый голосок разбивал сердце не только у Колина.

Это печальное происшествие притушило веселье, царившее за кухонным столом. Мнения присутствующих разделились, и в конце концов компания развалилась.

Звонок в дверь. Эндрю спустился в прихожую. Вернулся он в сопровождении усталой женщины средних лет в невзрачном сером комбинезоне, а через локоть у нее была перекинута — да, смирительная рубашка.

— Ай-яй-яй, Молли, — укорила она беглянку. — Убежать от нас в такой день. Ты же знаешь, что в Рождество у нас всегда не хватает людей.

— Плохая Молли, — сказала больная женщина, поднимаясь с дивана при помощи Фрэнсис. — Противная Молли Марлен. — И она ударила себя по руке.