– Хоть на что-то я сгодился, – улыбнулся муж.
– Не говори так.
– Хорошо, не буду. Ты закончила?
– Да. Я закончила. Поедем, нужно еще вещи собрать.
Леон приехал провожать их в аэропорт, помог Хохлу с чемоданами и, улучив момент, отвел Марину в сторону:
– И что же, вы впервые нарушите свое слово?
– Какое? – не поняла Коваль.
– А танцы?
Она рассмеялась и легонько толкнула его кулаком в плечо:
– Ты же видишь, что я еще хромаю? Вот вылечусь, и тогда… Я свое слово держу всегда, это, знаешь ли, жизненное кредо.
– Я запомню, – серьезно пообещал Леон.
– Жаль, что не попадаем на вашу свадьбу.
– Да, мне тоже жаль.
– Надеюсь, ты принял взвешенное решение?
Леон только улыбнулся:
– Надеюсь, это Лиза приняла взвешенное решение. Не хочу стать причиной ее несчастья.
– Не говори глупостей, Леон. Причиной ее несчастья мог стать только мой брат, – вздохнула Коваль. – Кстати, что слышно? Я в пылу гнева на родителя даже не поинтересовалась.
– А он уехал.
– В Москву?
– Само собой. Во вторник, когда стало понятно, что цифры уже не изменятся, сразу и улетел.
– А твоя Елизавета что же?
Леон выразительно посмотрел на Марину сверху вниз:
– Вы же сами сказали: она моя Елизавета. Где же ей быть, как не возле меня? Сидит пока дома, думаем, что с работой делать. Образование специфическое.
– А ты Мишку попроси – он поможет, – посоветовала Марина.
– Попробую. Спасибо вам за все, Марина Викторовна. – Леон взял ее руку, но Коваль, хитро прищурившись, снова надела очки.
– Ты ошибся. Я Мэриэнн Силва, дорогой. Пора возвращаться.
Все это было только вчера утром, а казалось, что прошла вечность. Уже забылись какие-то подробности очередного визита в Россию. Марина выбралась из постели, взяла сигареты и устроилась на подоконнике, укутав плечи покрывалом. Она неспешно курила и смотрела на слабо освещенную улицу. На тумбочке завертелся телефон – звонил отец. Марина задумалась на минуту, стоит ли отвечать. Никаких объяснений не хотелось, но, если не отвечать, он так и будет трезвонить. Вряд ли Женька, когда просил его срочно уехать, решился назвать настоящую причину.
– Да, слушаю.
– Мариша, как дела? Вы уже в Бристоле?
– Нет. Мы еще в Лондоне. Чего ты хотел?
– Что-то случилось?
Она вдруг рассмеялась негромко, стараясь не разбудить Женьку:
– Ты даешь! Что случилось? А как, по-твоему? Или у вас, у журналистов, так принято: сперва нагадить, а потом лицо удивленное сделать – ах, боже мой, это чем здесь так отвратительно несет? Так я тебе скажу: статьей твоей несет. Статьей с моей фотографией и фамилией, понятно? Как ты вообще посмел?
– Погоди, дай я тебе все объясню… – начал отец, но Марина жестко перебила:
– Нет уж, это я тебе объясню, чтоб ты понял. Ты не имел права за моей спиной делать такие вещи. Не имел никакого, слышишь, вообще никакого права трогать мое прошлое! Мне не стыдно за то, что я делала. Как выяснилось, людям в городе тоже как-то по фигу, кем я была, они запомнили, что хорошего я для города сделала. А ты и твой сын – вы им чужие, как ни старались через меня примазаться. Вот и полетел твой Димочка белым лебедем на историческую родину. Дерьмо ментовское, денег он захотел! Да не было у меня никогда денег в российских банках, понятно вам? Научил один предусмотрительный человек! И все они, до копейки, остались целы. И сын мой теперь ни в чем нуждаться не будет, и его дети. Может, и внуки тоже. А твой сынок не имел к этим деньгам никакого отношения. Кроме фамилии, нас с ним вообще ничего не связывало, понял?
А ты, как ты мог? Ты же подписался фамилией моей матери, старый урод. Какая она ни была, пьяница, забулдыга, шалава, но она меня родила и не в детдом сдала, а как могла тянула на зарплату официантки. А где был ты в это время? Молчишь? Правильно! И запомни: мы с тобой больше никакая не родня. Не звони, не пиши и – не дай тебе бог – не приезжай. Не пущу, даже если будешь умирать на моем пороге. Все!
Она задохнулась, выключила телефон, сделала пару глубоких вдохов и выдохов и только после этого сумела взять себя в руки.
Ощущение было странным. Раньше она плакала бы, возможно, напилась бы, чтобы отключиться, а сейчас хотелось просто спать. Лечь под бок к Хохлу и уснуть, прижимаясь к его сильному телу, рядом с которым Марина всегда чувствовала себя в безопасности. Так она и поступила.
В Бристоль они вернулись к обеду. Марина быстро прошлась по комнатам, осматривая все, и не обнаружила ничего, к чему смогла бы придраться. Хохлу, затаскивавшему в дом чемоданы, она удовлетворенно сказала:
– Сара успела убрать все следы пребывания папеньки в доме. Аминь, сгорела жабья кожа.
– Ты зря с ним так грубо разговаривала, котенок.
– А ты что же, подслушивал?
– А этого и не нужно было, ты орала, как будто тебя режут. Я просто не стал открывать глаза, понимал, что тебе, наверное, надо выговориться. Но ты зря, ей-богу. Я думаю, надо было дать ему объяснить.
Коваль упала поперек кровати в спальне:
– Какой смысл объяснять, чем продиктована подлость? Разве от этого она перестанет быть подлостью?
– Ты всегда любишь быстрые решения. – Муж прилег рядом. – Но я-то знаю, как ты потом горько жалеешь о таких решениях.
Она перевернулась на живот, подперла кулаком щеку:
– Вот об этом я не пожалею.
– Посмотрим.
Они едва успели принять душ и переодеться, когда Гена привез Грегори с тренировки.
– Мама! – с порога закричал мальчик по-русски и бросился вверх по лестнице в спальню.
Марина, вытиравшая полотенцем волосы, повернулась к нему, и Грег на секунду застыл, изумленно глядя на нее:
– Мама, что с твоими волосами?
Она отбросила полотенце и рассмеялась:
– А ты не помнишь меня такой?
Грегори шагнул к ней, обнял и прижался, совсем как маленький, как делал там, в России, еще совсем крошечным, когда мать возвращалась домой на огромной черной машине. Эти картинки иногда всплывали в его памяти, и он, не совсем уверенный, что это было в реальности, приставал с вопросами к Хохлу. Женька удивлялся, что мальчик помнил эти детали из прошлого, – ему не было двух лет, когда они уехали из России. Но черная машина и женщина с черными волосами в этих воспоминаниях были неразрывно связаны и появлялись чаще других.
– Я тебя помню, просто у тебя теперь другое лицо. Но к нему тоже подходят черные волосы. Ты у меня самая красивая, мамочка, – прошептал Грегори.
Марина, встряхнув черными как смоль волосами, улыбнулась в ответ:
– Я очень соскучилась по тебе, сынок.
– А где папа?
– Варит кофе, как же ты мимо него проскочил?
– Можно, я с ним чуть позже поздороваюсь? Я хочу с тобой посидеть. Я ведь тоже соскучился, – шепотом признался Грегори, не выпуская мать из объятий.
Вечером они вчетвером сидели в креслах на заднем дворе. Хохол жарил мясо на решетке, Гена с Грегом играли в футбол на небольшой площадке перед гаражом. Марина, укутанная в огромный клетчатый плед, покачивалась в кресле-качалке со стаканом «Кровавой Мэри» и с удовольствием наблюдала за всеми.
«Наверное, вот так выглядит счастье. Любимые мужчины, верный друг, запах жарящегося на углях мяса, закат, тишина и покой. Только я даже себе не могу объяснить, почему у меня такое чувство, будто это снова не все? Чего мне не хватает, зачем я постоянно возвращаюсь туда? Что меня так крепко держит в той жизни и не дает погрузиться в новую? Характер? Темперамент? Бабья дурь? Может, Хохол прав, пора разобраться с Бесом и забыть обо всем? Почему я не могу перешагнуть через то, что он брат Егора? Мне-то что? Его самого это не очень смущает. Но нет, не могу. Если решусь, перестану уважать себя, потеряю ту каплю человеческого, что еще во мне есть».
Мысли не радовали. Перед глазами почему-то стояло несчастное лицо Ветки там, в больничной палате. Марина гнала от себя эти видения, но они не уходили. Хохол заметил перемену в ее настроении, оставил решетку на мангале и подошел к креслу. Сел прямо на землю, положил подбородок на колено жены.
– Что ты маешься, котенок? Ведь все хорошо: дом, сын, даже погода.
– Да, все хорошо, а я как та фея с топором – настроение, знаешь ли, не очень… Скажи, ты злишься на меня за Беса?
Хохол вздохнул:
– Я злюсь. Я страшно злюсь, бесит меня это. Но я тебя понимаю. Наверное, будь это моя родня, я тоже не смог бы. Не терзайся. Поживем – увидим, да? – Он нащупал ее руку под пледом и сжал. – Я рядом.
– Я знаю, родной.
Хохол встал, отряхнул джинсы и гаркнул:
– Так, мясо готово, налетаем!
Упрашивать дважды никого не пришлось.
Эпилог
У кого детей нет, тот не умеет плакать.
Японская пословицаМужчина с аккуратно подстриженной бородкой и длинными густыми волосами, одетый в дорогой стильный костюм, уверенной походкой шел по коридору медицинского центра. Персонал вежливо улыбался, уступая дорогу, а семенившая следом девушка в форменном костюме что-то торопливо говорила по-русски. Мужчина не оборачивался и не замедлял шаги, но слышал каждое ее слово.
