— Наполеон! — всплеснул руками Филонов. — И что это за Михаил Константинович? Как это он с таким стратегом, полковником Рябцевым, решает сражаться? У него что, две головы на плечах?
— Больше, папаша! — посерьезнел Лукаша. — Михаил Константинович — это конспиративная кличка Московского комитета партии большевиков.
Филонов присвистнул:
— Не знал… Вот не знал!.. Ну ты молодец! Здорово вокруг полковника образовываешься. Если он эту партию выиграет, ты в его коляске далеко уедешь. Ну а если не того… на повороте можно спрыгнуть!
Старый лакей усмехнулся, вспомнив, как он вовремя «спрыгнул» из царского поезда.
— Жалко, допустили мы с тобой одну неловкость. Ну с разведкой оружия у михельсоновцев. Упустили такой случай отличиться! — сказал отец Лукаше на прощание.
В ГОСТЯХ У ДВИНЦЕВ
Как-то полковник Рябцев вдруг вызвал к себе Филонова-старшего для разговора наедине. И спросил в упор:
— Скажите, господин Филонов, как живут, что думают известные вам михельсоновцы?
Филонов потупился.
— Точно сказать не могу. Обучаются военному делу. Все больше сдружаются с солдатами. Взяли под свою опеку выпущенных из тюрьмы двинцев.
— Так вот, узнать и доложить настроение этих самых двинцев и рабочих, — сказал полковник и повернулся спиной.
Разведать настроение солдат и рабочих Филонов послал младшего сына.
— Поди, Филя, сбегай в Озерковский госпиталь, куда Андрюшка Павлов каждый день бегает солдатские байки слушать. Там эти самые двинцы отлеживаются. Бойкий народ! Такого наслушаешься… Гостинчика вот понеси им к чаю. Скажи, от папеньки, от маменьки, — он дал кулечек дешевых конфет.
Филька рад стараться. В тот же день с Андрейкой и Стешей побежал к двинцам.
Полюбили Андрейка и Стеша двинцев. Что за люди такие! Всех смертей не испугались! А сами ну самый мирный народ. Простые, веселые. Шутят, с ребятами забавляются. А Сапунов дядя Женя прямо волшебник какой-то. Его навещать в госпитале некому, родня живет далеко от Москвы, а он вдруг говорит ребятам:
— Ко мне сегодня сестрички придут.
— Дядя Женя, они же далеко живут?
— Увидеть захотят — на крыльях прилетят, — ответил тот загадочно.
— Шутите вы все! — не верит Стеша.
— Подождите немножко, постучат в окошко, — улыбнулся Сапунов.
И верно! Через какое-то время — тук-тук-тук раздалось в окно у его койки. Смотрят ребята, а это две нарядные птички-синички клювами стучат.
— Вот и мои сестрички! Здрасте-пожалте! Как ваш брат солдат живет? Преотлично живет, семечки грызет! — И дядя Женя Сапунов осторожно высыпает в приоткрытую форточку горсть семечек.
— Дядя Женя, как вы это сумели их приручить? Научите нас!
— Очень просто. Здесь все учение — терпение. Чтобы птичку или зверушку приручить, надо к ней в доверие войти.
Если любимцем ребят был Сапунов, то для самих двинцев самым желанным гостем был дедушка Кучков. Они собирались около него, как дети вокруг сказочника. И что он только им не рассказывал! И про хитрых попов и монахов, и про известных московских дур и дураков, и о немыслимых причудах купцов. Даже про некоторые московские дома рассказывал истории.
Мог он рассказать и про знаменитую воровку Соньку Золотую Ручку, и про разбойника Ваньку Каина. Но все свои рассказы он всегда завершал воспоминанием, как в 1905 году он дрался на московских баррикадах с царским войском.
— Победили бы мы их, кабы у них пушек не было. Пушками-то они нас и погромили.
— И глаз тебе подбили из пушки? — шутливо спрашивал всякий раз кто-нибудь.
— Нет. Я уже тогда на глаз этот крив был.
— Да как же ты стрелял-то с одним глазом, дедушка?
— А с одним еще способней, щуриться не надо. Стрельнешь не моргнешь, значит, не промажешь!
Шутки шутками, а не кто, как именно дедушка Кучков добился, чтобы двинцам, кроме хлебного пайка, добавляли еще к чаю по калачу или по французской булке. Это были как бы подарки рабочих-пекарей солдатам, пострадавшим за народную правду.
После тюремных голодовок двинцы отъедались, радуясь каждому сухарю, не то что булочке. Да и чайку двинцы любили попить. Так что конфеты Фильки очень пригодились. Угощались артельно. Солдаты, рабочие, мальчишки — все за один стол садились.
Филька, как и Андрейка, быстро в госпитале своим стал и, причмокивая с блюдечка чай, солдатские байки про войну слушал.
Запомнился ребятам рассказ отца Стеши Василия Боронина о том, как его расстреливал лучший друг, которого он от смерти спас — в рукопашной на себя удар германского штыка принял.
Был это ротный командир, храбрейший офицер из дворянского рода Морозовых. За спасение командира Василию Георгиевский крест дали. А выписался из госпиталя — побывку на родину. Матушка офицера в свое имение на поправку его приглашала. Как же! Наследника знатного рода спас. Побывал бы у нее солдат, да некогда: война идет. Офицер Морозов его к себе приблизил, всюду вместе: и в разведке и в бою. Как побратимы! Вдруг революция. Когда царя свергли, Василий и говорит: «Зачем нам теперь воевать, ваше благородие? Мы, солдаты, штыки в землю — и по домам!»
Офицер Морозов вспылил: «Болван! Не твое дело политика!»
И пошла между ними рознь. Василий за большевиков держит, офицер — за Корнилова. И так они разделились, что попал солдат под полевой суд, и присудили его за агитацию против войны к смерти. Чьей роты солдат, та и расстреливает. Вывели его в овраг, поставили у обрыва, нацелились в него свои товарищи. «Пли!» — скомандовал офицер Морозов. Залп раздался, а он стоит. Еще залп — опять жив. Себе не верит. «Неужели пули меня не берут?» — думает. А оказалось, это солдаты вверх палили. Позеленел офицер, но пальбу отменил. Взял под руку Василия и повел в штаб. Идут лесом. Вынимает офицер наган и говорит: «Должен я по законам чести сам теперь застрелиться или привести в исполнение приговор над тобой».
Рассердился Василий: «Стреляйте, ваше благородие, если совесть позволит. Только скорей. Не то я за себя не ручаюсь». — «Ладно, дам тебе шанс — беги», — сказал офицер Морозов. «Мне бы надо ему в глотку вцепиться, а я сдуру побежал. Не промахнулся офицер. Мало того, когда я упал простреленный, для верности еще в меня выпалил. Да рука у него все-таки, видно, дрогнула. Живой я остался. Бросил меня Морозов в лесу, думал, я мертв, да ошибся!»
— А у тебя на него рука не дрогнет, дядя Вася? — пристал Андрейка.
— Нет, не дрогнет! Они буржуи, мы пролетарии, у нас друг другу пощады нет. Один разговор: кто кого? Потому им, дворянам, свои имения-богатства дороже нашей жизни. Спасая их, они нас всех готовы перестрелять!
Вот как рассуждали двинцы, побывавшие под офицерской расправой.
УГОЩЕНИЕ
— Ты что, своих не узнаешь? — остановил Андрейка Стешу. — Глянь, голавлищи какие! Сознательные. Сами на удочку шли. Я закидывал да приговаривал: «На солдатское счастье!»
Но Стеша смотрела на голавлей и не видела их.
— Мертвец воскрес, — сказала она, не слушая Андрейку. — Офицер Морозов, который папу расстреливал, объявился.
— Вот ты чего испугалась! Да мы их завтра сами напугаем. Как выйдем все сразу со всех фабрик и заводов да как крикнем в один голос — все буржуи задрожат! На завтра у нас демонстрация молодежи против войны назначена. Забирай улов, готовь папане угощение. Мне по своим делам спешить надо.
Стеша наконец пришла в себя, уставилась на голавлей, обрадовалась:
— Ой, Андрейка, жирные какие! Как пироги. Вот мы папаню накормим. От такого угощения он сил наберется. Идем, маме покажем, какие у нас рыбочки. А то затужилась она совсем, что папу угостить нечем.
Когда они спускались в жилье Борониных, Стеша шепнула Андрейке:
— Радость-то у нас какая! Мама встала. Папаню ждет!
Андрейка пригляделся к сумеркам полуподвала и впервые увидел Анну Тимофеевну одетой. Она сидела, опираясь на спинку кровати.
— Вот папаня войдет, и я встану, — улыбнулась она Стеше. — Чтобы врасплох не застал, с утра теперь одеваюсь-прибираюсь!
Андрейка взглянул на нее и обмер. Такой красоты он еще не видел. На бледном лице, как звезды, светились большие глаза, оттененные синими кругами. На щеках еле проступал румянец. А волосы… Золотистые волосы были стянуты в тугой узел и блестели как шелк.
— Мамочка, ты посмотри, каких Андрей принес рыбин для папы. Ему там, по тюрьмам, по лазаретам, разве приходилось такое кушать? Вот уж угостим папаню на славу!
Мать не отзывалась. Она смотрела на себя в тусклое, старое зеркало, стараясь представить, какой ее увидит после долгой разлуки любимый муж.
— Додержали мы ее все-таки, — шепнула Стеша Андрейке. — Вот и доведется им свидеться…
Стеша завела Андрейку в чуланчик-кухоньку.
