Читаем без скачивания Семь стихий. Научно-фантастический роман - Владимир Щербаков

О чем мы говорили с ней в день знакомства?..

Я вдруг вспомнил: она говорила о потопе, о наводнении из-за таяния льдов. Когда-то девчонкой пыталась она вычислять содержание углекислого газа в воздухе — тогда об этом писали еще чаще, чем сейчас. Она призналась: ей было страшно, что океан будет наступать. Две-три неосторожные статьи — и в ней поселилась тревога. Странная прихоть думать о вопросах, волнующих взрослых. Она рассказывала мне:

— Мне представилось, что я смогу в этом разобраться. То, что писали и говорили, мне постепенно стало казаться несерьезным. Сжав кулаки, я готова была спорить с кем угодно. Я помнила: за полтора столетия углекислоты в атмосфере стала больше на одну четверть. Из-за этого планета могла превратиться в гигантскую теплицу: молекулы углекислоты задерживали инфракрасное излучение от поверхности Земли. Словно кто-то накинул на земной шар теплое покрывало. Действовал и другой фактор: пылевое облако над континентами. Дым из фабричных труб и частицы почвы с распаханных полей, выхлопные газы двигателей…

Как все это влияло на климат? Пылевое облако не пропускало солнечный свет к Земле, способствовало остыванию планеты. Углекислота и пыль оказывали прямо противоположное действие. Общая же картина почти не поддавалась расчету. К тому же все вокруг постоянно изменялось: появлялись ионолеты, гелиостаты, магнитные поезда, новые и новые двигатели и виды транспорта. Если бы растаяли льды Северного Ледовитого океана, беды еще не было бы: когда-то океан освобождался ото льда летом, а зимой опять покрывался не столь уж толстым слоем льда. Воды, конечно, прибавилось бы: ее общий уровень поднялся бы на 20–30 сантиметров. Это не страшно. Но вот если бы начали таять двухкилометровые льды Гренландии и Антарктиды, последствия могли бы быть катастрофическими. Вода поднялась бы на 50–70 метров. Дном моря стали бы Нидерланды, часть Северной Европы, Канады…

И как ни парадоксально, защиту от вод океана человек мог найти у океана же. Его просторы очищали воздушные массы от углекислого газа (и от пыли тоже). Океан — легкие планеты.

Но углекислый газ, содержащийся в воде, приведет в конце концов при некоторой критической концентрации к растворению твердых форм карбоната кальция, например арагонита. Это означало, что начнут растворяться раковины моллюсков.

…Все перекрестки ее рассуждений вели к тайнам океана.

Я еще раз вспомнил этот разговор с Валентиной, но уже гораздо позже, через несколько лет. Случайная встреча с Ольховским (он не без труда узнал меня), и я понял, как важно было, что она говорила когда-то. Углекислота скапливается на дне морей, объяснял Ольховский, в грунте, в придонных слоях. Всюду, где происходит окисление органического вещества.

— Мы уже оставили память о себе, — Ольховский был настроен пессимистически, его колючие глаза потемнели, он постарел или очень устал. — На дне оседают скелеты животных, их останки. Еще немного, и мы стерли бы эти бесценные для нас следы жизни. Вы помните, конечно, «Гондвану»? Так вот, сейчас десятки таких исследовательских кораблей убедили нас в том, что мы стояли у самой грани: углекислота действительно растворяла раковины. Представляете, как могли бы мы разочаровать наших потомков, не оставив им не только живых моллюсков, но даже их ископаемых останков? В том-то и дело, что, когда мы приблизились к грани дозволенного, предпринимать что-либо уже поздно. За моллюсками неизбежно вымерли бы другие виды: океан стал бы похож на огромную пустую лужу. Сначала мы находили то, что ожидали: в северных морях от раковин астарт, йольдий и портландий — так именуются эти моллюски — оставалась лишь темная наружная пленка, которую так легко соскоблить с раковины ножом. Называется она периостраком. Этот мягкий роговой слой — все, что напоминает о жизни обитателей дна.

Но в этом повинен не только человек: углекислота, образно говоря, прилипала ко дну, и бактерии, разлагавшие органику, пополняли ее запасы.

Потом уж им стал помогать человек. Пятнадцать лет назад мы нашли роговые слои тропических моллюсков — известковая часть их раковин полностью успела раствориться. Это было уже страшно — это была уже память о человеке. Потому что без его преобразовательской деятельности (Ольховский саркастически усмехнулся) природа успевала справляться с вредными влияниями. Да, мы изменили энергетический баланс, но мелочи остались: кое-где дымили трубы, испытывали двигатели, кто-то экспериментировал с сухой перегонкой, где-то чадили химики. Мелочи… но только по сравнению с техникой сегодняшнего дня. А по меркам, дозволенным природой, этого допускать мы не вправе. Не вправе. Знаете, — усмехнулся он, — я не сторонник охраны каждого мотылька на том основании, что потерянное крылышко насекомого изменит будущее. Нет! Вы можете растопить айсберг, засыпать озеро, если так надо, отвести течение реки в новое русло, прорубить арктическую полынью. На будущее это не повлияет. Время затянет эти раны, которые мы нанесли планете. Важно не перейти опасную грань. Где эта грань? Раньше до нее было далеко. Потом мы приблизились к ней. Природа не успевала оправляться от наших ударов.

Он внимательно наблюдал за мной, словно пытаясь угадать, понял ли я его так, как он хотел, или нет… А мне вдруг стало неловко. Он был похож в эти минуты на проповедника. Он был тысячу раз прав. Но это его проповеди могли быть повинны в том, что нет Валентины. Разве не выполняла она его волю? С неожиданной симпатией я подумал о смелых, отчаянных людях, не думавших когда-то о будущем, подчинявших природу своим желаниям. Странная, мгновенная мысль. Человек все больше терял право распоряжаться планетой. И в этом повинно было его могущество.

— Как жалко, — сказал я, — еще немного, и мы не знали бы, что такое жемчуг. А может быть, наши потомки уже никогда не увидят настоящей жемчужины? Ведь сокровища полуденного моря — это не что иное, как известь, кальций…

Он пристально посмотрел на меня, и я невольно сжался под этим тяжелым взглядом.

— На Филиппинах некогда нашли жемчужину ровно в четверть метра длиной и около четырнадцати сантиметров в поперечнике. Такой ни мне, ни даже вам не увидать в обозримом будущем. У испанского короля Филиппа Второго была белая жемчужина грушевидной формы размером больше трех сантиметров. И таких пока нет.

— Их можно, наверное, увидеть в музеях?

— Увы, жемчужины живут не больше полутора веков. Потом разрушаются. Потому что это не кальций и не известь, как вы изволили выразиться. Кроме извести, любая жемчужина содержит роговое вещество — конхиолин. Оно-то и высыхает, разлагается со временем. Сокровище превращается в прах. Ну а об искусственном жемчуге мы с вами наслышаны.