что, не слушаете радио?
— Слушаю, — сказал Прево, хотя на самом деле ничего не слышал, — но я плюю на такие вещи.
— Одни мы, вот что, — сказал солдат.
— Кто это мы?
— Французы, — пояснил солдат. — Старая история: англичане, как всегда, смылись, а русские подписали соглашение с бошами.
— Оставь русских в покое, — сказал Прево.
— А я их и не упрекаю, — заметил парень. — Они не такие дураки, как мы.
Прево промолчал. Он глубоко вобрал в легкие теплый воздух. Пахло свежей водой и зеленью. Вдали медленно текла река, огибая песчаные отмели, позолоченные заходящим солнцем.
— Почему ты не окапываешься? — спросил он, стараясь говорить возможно убедительнее. — Вечером, если начнется бомбежка, ты еще как обрадуешься этой дыре.
— Нехорошее здесь место.
— Что поделаешь, не мы его выбирали.
Парень внезапно повернулся и, не попрощавшись, зашагал вдоль орешника к деревне.
— Так, — промолвил Прево.
Он вспотел и опустился на землю; положив лопату между ног, он провел рукой по влажному лбу, на котором слой пыли, смешанной с потом, образовал подобие маски. «Бордель! Форменный бордель!» — прошептал он.
Когда Симон вошел в деревню, жителей там почти не оказалось — хозяйничали одни военные. Все эти люди, которые несколько часов назад тащились куда-то, не зная зачем, сейчас, казалось, обрели цель — они устраивались на ночлег. Несколько грузовиков стояло на площади вокруг памятника погибшим.
— Неплохую вы тут создали мишень, — заметил Симон.
Никто не отозвался.
— Я ведь для вашего же блага говорю, — добавил он, нарочито усталым жестом взмахнув рукой.
— Не станем же мы торчать тут до бесконечности, — заметил кто-то.
— А как на войне бывает, сами знаем. Вдосталь нагляделись. Правда, ребята?
— Еще бы, — буркнул один из шоферов.
Симону вдруг стало стыдно за свою еще совсем новую форму, на которой война оставила единственный след — пятна под мышками. Какое, собственно, он имеет право учить этих людей, которые отступают от самой Бельгии? И ему страстно захотелось хоть раз побывать в огне. Миллионы людей, мирное гражданское население — женщины, дети, старики — ощутили на себе дыхание смерти, а он… У него есть форма, каска, новенький револьвер — револьвер, которым он еще ни разу не пользовался, если не считать двух пуль, выпущенных в сонную гладь лужицы и потревоживших лишь буколических лягушек… Тут он вдруг заметил, что у входа в мэрию начал собираться народ. Толпа росла, как она растет на улице, где только что произошел несчастный случай, объединяя людей, которые до этой минуты существовали каждый по себе. В толпе у многих были какие-то обновленные лица, будто в них вдохнули жизнь. Иные стояли понуро, с потухшим взором, еще более мрачные, чем те солдаты, что бродили по улицам или преследовали бездомных кур.
— Что случилось? — спросил Симон. — В чем дело?
— Говорят, — отозвался кто-то, — что русские объявили Германии войну. По радио передавали.
Сердце у Симона вдруг забилось медленнее, глуше.
— Вы в этом уверены? — спросил он.
Слова с трудом сходили у него с языка.
— Может, оно и неправда, но об этом по радио передавали.
— Кто-нибудь сам слышал?
— Конечно, слышал.
В голове у Симона стоял гул.
— Это все меняет, — заметил кто-то.
— Если это правда, значит, черт побери, снова придется тянуть лямку.
Тот же голос звучал и в душе Симона. «Значит, война не кончится. Произведут перегруппировку сил, и ты не увидишь Камиллы», — твердил этот голос, заглушая другой голос, шептавший, что теперь все будет в порядке. Симон не решался поверить услышанному.
— Все логично, — заметил кто-то. — Этого следовало ожидать.
Симон медленно пересек площадь, не слыша нарастающего гула голосов. Все новые люди бежали к мэрии.
У опушки орешника, уже окутанного мглой, Симону вдруг послышались звуки «Интернационала», но он тотчас понял, что «Интернационал» звучит у него в душе.
НЕЛЕПАЯ СМЕРТЬ
Симон твердил про себя: «Не может быть, не может быть. Это невероятно!» Потом неизъяснимое волнение овладело им, и он бросился бежать, чтобы первым сообщить новость Прево. На безлесом пригорке еще царил день. Прево был один, он лежал на боку в траве и курил. Над золотой рекой носились стрижи. Симон крикнул:
— СССР вступил в войну!
Прево рывком вскочил, отшвырнул в сторону сигарету.
— Что ты болтаешь? Ты в этом уверен? — голос изменил ему. — Откуда… откуда тебе это известно?
— Я узнал в деревне, передавали по радио.
— Ты сам это слышал?
— Да, — не моргнув глазом ответил Симон.
В эту минуту ему действительно казалось, что он сам это слышал.
Прево надел каску, сжал руками лоб.
— Голова идет кругом, — сказал он. — Но признайся: я ведь никогда не сомневался, что так оно и будет. Помнишь, что я говорил тебе, когда мы служили во взводе? Помнишь? — Он обнял Симона за плечи. — Ах, старина, до чего же я рад! Значит, в тридцать девятом не могли они поступить иначе. Это было необходимо. Но то, что произошло сегодня, мне куда больше по душе! Ах, черт возьми, черт возьми! Пошли в деревню…
— А где твои молодцы?
— Пасутся где-то на природе… В общем это понятно: сердце у них не лежало ко всей этой кутерьме. Но теперь ты увидишь, что будет! Ты увидишь, какая произойдет перемена! Увидишь! А до чего наши товарищи будут довольны! Но ты уверен, что это правда?
— Я же сказал тебе, что передавали по радио…
Они пошли вниз по тропинке, глубоко увязая в мелком песке. За одним из поворотов Луара предстала перед ними уже не золотой, а серебряной
