Читаем без скачивания Прометей, или Жизнь Бальзака - Андрэ Моруа

Бальзак - Виктору Ратье (из "Ревю де Пари"),

Гренадьера, 27 июля 1830 года:

"О, если бы вы только знали, что такое Турень... Тут забываешь обо всем. Я даже прощаю местным жителям их глупость, ведь они так счастливы! А как вам известно, люди, которые вкушают слишком много радостей, неизбежно тупеют. Турень прекрасно объясняет, откуда берутся "лаццарони". Я дошел до того, что смотрю теперь на славу, палату депутатов, политику, будущее, литературу как на ядовитые приманки, которые разбрасывают для бродячих псов... и говорю: "Добродетель, счастье, жизнь - все это обретет тот, кто поселится на берегу Луары, располагая шестьюстами франками годового дохода".

Я бы уподобил Турень печеночному паштету, в который так и тянет погрузиться до самых ушей; местное вино восхитительно, оно не опьяняет, просто на вас находит какая-то блажь и неземное блаженство. Вот почему я снял тут домик до ноября; закрывая окна, я спокойно работаю и не хочу возвращаться в сластолюбивый Париж, прежде чем накоплю литературные запасы.

Представьте себе еще, что я совершил самое поэтическое путешествие, какое можно совершить во Франции: я проехал отсюда в сердце Бретани, я плыл по воде до моря; это стоит недорого, всего три или четыре су каждое лье, и при этом проплываешь мимо живописнейших берегов на свете; я чувствовал, как мысли мои растут и ширятся по мере того, как ширится река, а, впадая в море, она поистине грандиозна...

Черт побери! Я начинаю думать, дружище, что в наше время занятие литературой походит на ремесло уличной девки, которая отдается за сто су. В сущности, оно ничего не дает, и меня теперь так и подмывает бродить, искать, превращать все в драму, рисковать жизнью, ибо что такое еще несколько жалких лет!.. О, когда чудесной ночью видишь над головою это прекрасное беспредельное небо, тебя охватывает желание расстегнуть панталоны и помочиться на все царства земные. С тех пор как я вижу здесь подлинное великолепие - скажем, чудесный и вкусный плод, златокрылое насекомое, - я проникаюсь философским взглядом на мир; наступив на муравейник, я говорю, как бессмертный Бонапарт: "Муравьи ли, люди ли!.. Что все это значит по сравнению с Сатурном, или Венерой, или Полярной звездой?"

Стоит ли удивляться, что эта космическая философия порождает легкомысленные творения? Зачем давать себе труд быть серьезным, если пишешь для муравейника? Он работал в это время над "Трактатом об изящной жизни" - ироническим произведением в духе "Физиологии брака". То была похвала праздности, Брюммелю, фатовству, постоянной заботе о своем платье. "Достойно ли меня такое занятие?" - спросил он у госпожи де Берни. Она не была в этом уверена. Но Бальзак уже не прислушивался к критике. "Та-та-та!" - говорил он в ответ. Уезжая в Париж, Dilecta захватила с собой начало рукописи. Бальзак был один в Гренадьере, когда разразилась Июльская революция 1830 года. Еще раньше, в мае, он узнал о смерти своего товарища Огюста Сотле. А ведь бедный малый, казалось, преуспевал! Адвокат, издатель, он незадолго перед тем основал вместе с Жирарденом и Бальзаком еженедельник "Фельетон политических газет", где давался обзор книг. По словам Стендаля, Сотле покончил с собой из-за женщины. Арман Каррель посвятил его кончине возвышенную и мрачную статью, сдержанно, без пошлых фраз он писал об ушедшем друге, молодом, рано полысевшем, с милым, всегда улыбавшимся лицом. Бальзаку было жаль "этого слабого, но чудесного юношу". Однако вскоре события Июльской революции заслонили воспоминания о Сотле.

"Уступки погубили Людовика XVI, - заявил как-то Карл X, - у меня один выбор: сесть в седло или в тележку, в которой везут на гильотину". Он не сделал ни того, ни другого. В результате "Трех славных дней" (28, 29 и 30 июля 1830 года) Карл X был изгнан. Народ хотел республики; но Лафайет вложил трехцветное знамя в руки Луи-Филиппа, герцога Орлеанского, и добился, что того провозгласили королем Франции. Страна была разделена на враждующие лагери и продолжала бурлить. Бальзак в своем мирном уединении, в Гренадьере, очень мало интересовался происходящими событиями. Он заканчивал "Трактат об изящной жизни", сочинял "Физиологию гурманства", делал первые наброски к "Озорным рассказам", написанным в манере Рабле "чудесным языком XVI века - щедрым, ярким и сочным". Госпожа де Берни писала ему из Парижа, но в этих посланиях она говорила не о "Трех славных днях", а о своей все возраставшей любви, о "любовном безумии, божественном восторге".

"О нежная, сладостная надежда! Снизойди на мою душу, и я стану тебя лелеять! Пошли мне моего милого, моего обожаемого властелина, возвести мне его появление. Если хочешь, я воскурю фимиам на твоих алтарях и не стану одолевать тебя множеством нескромных просьб, позволю себе лишь одну мольбу и умолкну: мне нужен он, и только он. А там ты можешь рассыпать другим свои благодеяния, хоть полными пригоршнями; я ни о чем больше не попрошу ни тебя, ни великую вершительницу наших упований - судьбу.

Мой милый, само солнце как будто сговорилось с моей душою; нынче оно дарует свежесть всей природе, подобно тому как наша любовь дарует свежесть моему существу; неведомая сила приподнимает меня над землей, как будто горние пределы ожидают меня. Быть может, я слышу приближение своего ангела".

После подобной рапсодии ему оставалось только по привычке сказать "та-та-та!", однако столь сильная страсть трогала Бальзака, и, хотя у него теперь были и другие возлюбленные, Dilecta с полным правом могла говорить о его "драгоценном и неизменном постоянстве".

Он твердо решил возвратиться в Париж с охапкой рукописей под мышкой; писателя не слишком занимало, что былые его учителя - Вильмен, Гизо, Кузен - пришли к власти. При всякой перемене режима люди начинают охотиться за должностями. Приятели Бальзака получили различные посты: Жирардена назначили инспектором музеев и художественных выставок, Стендаль стал консулом в Триесте, Дюма - хранителем библиотеки, Филарет Шаль - атташе французского посольства в Лондоне. Бальзак для себя ничего не просил и даже осуждал их. Его политическое честолюбие шло дальше. Одна мысль сделаться правительственным чиновником приводила его в ужас. "Бальзак раскроет свою тайну лишь в тот день, когда станет министром, - писал позднее Арсен Уссэ. - Его спросили, когда это произойдет. Он ответил: "В тот день, когда Франция вспомнит о Ришелье".

В сентябре он вернулся в столицу: Жирарден заказал ему для журнала "Волер" серию "Писем о Париже", в которых автор должен был рассказать читателям из провинции об Июльской революции и ее последствиях. Кроме того, супруги Карро просили Бальзака о поддержке, ибо над Сен-Сиром нависла угроза перемен. Ему понадобились подробные сведения о том, что именно у них происходит: "Завтра я обедаю с личным секретарем военного министра, это мой добрый приятель и славный малый, он мне ни в чем не откажет". Не ограничиваясь этим, Оноре решил посоветоваться со своей присяжной гадалкой, пользовавшейся у него полным доверием. Однако оба авгура - и секретарь министра, и гадалка - выказали одинаковую неосведомленность. "Держитесь за Политехническое училище, - рекомендовал Бальзак чете Карро, - ибо Сен-Сир почти наверняка будет упразднен". Училище в Сен-Сире упразднено не было, но майора Карро в июле 1831 года назначили инспектором пороховых заводов в Ангулеме; он с полным основанием воспринял это как немилость.

Поначалу "Письма о Париже" казались объективными и беспристрастными. Слишком беспристрастными, по мнению непримиримой Зюльмы Карро. Бальзак защищался. Ведь "Письма" должны были не столько дать представление "о взглядах автора, сколько нарисовать правдивую картину различных политических течений и борющихся между собой идей". Летом друзья в лирических тонах описывали ему Свободу на баррикадах - в духе известного полотна Делакруа; по возвращении из Тура Бальзак обнаружил, что в Париже царят спокойствие и скептицизм; он об этом и сказал. Писатель нарисовал запоминающиеся типы: воинствующий стратег из кафе "Коммерс", готовый объявить войну всей Европе; ему противостоит рьяный поборник мира "достопочтенный землевладелец, чьи поместья расположены вдоль границ, где велись бы военные действия". Бальзак безжалостно высмеивает дележ "добычи". Все "победители Июля" желают стать супрефектами, консулами. "Разыгрывается настоящая комедия. Вы на каждом шагу встречаете fashionabies [светских щеголей (англ.)], у которых пулями пробиты... куртки их слуг... Вам покажут шестьсот героев, каждый из которых первым проник в Лувр". Один из его друзей, доктор Меньер, перевязывал в больнице тех, кого ранили в июльский дни. Все они были из простонародья. А теперь буржуазия оттесняла из; от власти. Больше того, она обращалась с ними как с врагами. Правительство господ Тьера и Минье было не более либеральным, нежели правительство Карла X. "Как видно, все правительства, - писал Бальзак, - должны прибегать к одним и тем же плутням и манипулировать, подобно фокуснику, одним и тем же шариком". В свое время либеральная оппозиция поносила господина де Виллеля, требовавшего, чтобы государственные служащие разделяли взгляды правительства; ныне, когда эта самая либеральная оппозиция "приходит к власти, она издает циркуляры, обязывающие чиновников разделять ее взгляды".