Читаем без скачивания Пастырь добрый - Попова Александровна

— Лучший в Германии, — сквозь неудержимую ухмылку тихо пробормотал Бруно и, наткнувшись на полыхающий взор майстера обер-инквизитора, осекся.

— Я сказал — довольно, — сквозь зубы процедил тот. — В Кельне дети мрут, как мухи, а вам все шутки. Возвратите свои мозги к делу.

— К делу?.. — вдруг проронил подопечный теперь уж столь серьезно, что Керн нахмурился. — Майстер Райзе, а щуплых блондинок среди ваших безопасных подруг не попадалось?

Тишина упала разом, накрыв небольшую комнатушку, точно огромное плотное одеяло. Тот выпрямился, на миг словно бы остекленев, и во взгляде промелькнула растерянность, замешанная на внезапном испуге.

— Густав? — чуть слышно окликнул его Курт.

— Да чтоб вас всех! — выдохнул Райзе со злостью и встряхнул головой, отгоняя овладевшее им оцепенение. — Нет! Я бы первым делом об этом вспомнил, будь нечто похожее среди моих… Да кто я, по-вашему — приходской священник в престарелости?!

— Надеюсь, ты сам еще помнишь, — хмуро отозвался Керн, — кто ты такой; посему — вот мое слово. Довольно, Густав. Твоя личная жизнь есть не мое дело, но порога Друденхауса ни одна живая душа, если то не свидетель или арестованный, более не переступит. Есть ли соглядатаи среди тех, кто уже у нас побывал, нет ли — не знаю, но… Тут я сам виноват, старый дурак, в голову даже не пришло… И — я надеюсь, ты следишь за тем, что болтаешь в порыве страстей?

— Вальтер!

— Я говорю без шуток.

— Теперь обвинять меня во всех смертных грехах разом?

— Videas[73], Густав, — коротко подытожил Керн, отгородясь от него ладонью. — А теперь по делу. Гессе, дозволение на аресты у тебя есть. Разрешаю также посетить твой гадюшник, но если ты вновь там завязнешь до утра, я тебя самого запру в камеру — будешь работать оттуда. Ясна моя мысль?

— Ясна, как летнее небо.

— Надеюсь. Теперь; Дитрих, займешься арестами. Густав — ты тоже. Как вы будете рассовывать всю эту ораву по камерам — я не знаю; советую подойти к этому вдумчиво с точки зрения безопасности дела.

— Уж не дети, — отозвался Ланц обиженно; тот кивнул.

— Работайте. Хоффмайер, теперь ты.

Тот удивленно вскинул голову, глядя на Керна с откровенной растерянностью, и осторожно переспросил:

— Я?

— Ты, — подтвердил Керн серьезно. — Направишься к бюргермайстеру.

— Так для этого курьеры есть, — возразил Бруно неуверенно; тот поморщился, отмахнувшись:

— Курьеры тоже будут заняты — у нас надзирающих за камерами явная недостача, как ты уже слышал. Это первая причина; вторая — бюргермайстер, как и все в Кельне, знает, кто ты такой, знает о том, что ты состоишь на должности помощника инквизитора…

— Все об этом знают, кроме святомакарьевского ректората, — буркнул подопечный с привычным уже недовольством. — Не желают отпустить — уж хоть жалованье б платили соответственное…

— Бюргермайстер, — повысил голос Керн, и он умолк, — тоже знает об этом. Если мою просьбу одолжить солдат и подготовить оцепление еврейского квартала передаст обычный курьер, боюсь, это не будет воспринято с нужной серьезностью, а вот если явишься ты — это уже будет выглядеть куда солидней. К тому же, в отличие от курьера, ты сможешь ответить на некоторые вопросы, каковые у Хальтера неминуемо возникнут; из действующих же следователей, как ты сам понимаешь, разъезжать с визитами ни у кого времени нет.

— Не по чину мне подобная вольность, — возразил Бруно решительно. — Я ляпну что-нибудь не то, и…

— Ты уже многое делал, что тебе не по чину, ничего. А что тебе дозволено будет «ляпать» — расскажу, когда поедешь в ратушу. Возражений не принимается, Хоффмайер, свой хлеб надо отрабатывать.

— Еще б кусочек маслица к этому хлебу…

— А теперь — всем. — Керн обвел глазами подчиненных, глядя на каждого подолгу, требовательно, выговаривая слова негромко и отчетливо: — Ритуальность убийств полагается доказанной. Совершались они, как верно заметили эксперт и Гессе, раз в три ночи; стало быть, традиционная «тройка» имеет значимость в этом деле. Можно было б расслабиться и решить, что до следующей смерти у нас довольно времени — еще два дня! — но. Но — убитых трое. Все понимают, что это может означать?

— Они закончили, — понуро отозвался Ланц.

— Верно. И это тоже можно почитать бесспорным. Что может начаться теперь, никто из нас не знает и предположить не возьмется, мы не знаем, что это будет или кто, где, когда, днем или ночью, как это выразится. Посему остаток этой ночи каждым должен быть использован с толком. Утром мы можем увидеть как мирно сопящий в подушку город, так и Армагеддон на соборной площади Кельна.

Армагеддон на соборной площади не возник — вместо этого небольшими порциями он распространился по всему городу.

Арестов, подобных прокатившимся по Кельну этой ночью, не было здесь за всю его историю; никогда еще Инквизиция, даже в самые страшные времена, не брала под стражу стольких горожан разом. На выставленные у «правоверных» боен посты кельнцы почти не обратили внимания, зато, как ветер, разнеслась весть о том, что солдаты стерегут опечатанную бойню в еврейском квартале, а в Друденхаус посажены «иудейские мясники». Сочетание этих слов стало бранным за каких-то пару часов, накрепко склеившись с воспоминаниями о истерзанных детских телах. Агенты Друденхауса выбивались из сил, полагая все возможности своей выдумки и красноречия на то, чтобы остудить умы горожан; делать это, не вызывая подозрений излишне назойливыми призывами успокоиться и разойтись, становилось все труднее час от часу, и в конце концов Райзе, в чьем ведении была работа с агентами, вынужден был отдать распоряжение если и не свернуть их деятельность, то, по крайней мере, чуть сбавить активность.

Курт, явившись этой ночью в «Кревинкель», на сей раз не стал делать вид, что заглянул просто так; с порога отыскав Финка взглядом, он, не ходя вокруг да около, оттащил старого приятеля к стойке и, не обращая внимания на тяжелый корящий взгляд хозяина, потребовал ответа от обоих — тут же и незамедлительно. Неведомо, что возымело действие, тон ли его голоса, осевшего от беготни по холодным осенним улицам, выражение ли его лица, осунувшегося и, кажется, даже не побледневшего, а посеревшего за последние двое бессонных суток, но требуемая информация была получена тотчас и без препирательств. Выяснив имена двоих подмастерьев, подрабатывающих продажей хозяйского добра, Курт возвратился в Друденхаус, обнаружив там тихую панику: Ланц, проявляя чудеса изобретательности, пытался растолкать по немногочисленным, вопреки мнению большинства горожан, камерам все прибывающих арестованных и членов их семей, силясь на глаз определить, кто из них наименее опасен и подозрителен и может быть помещен не в одиночное заключение. В конце концов, к делу распределения гостей были привлечены даже комнаты общежития в новой башне, куда заперли младших детей и полуслепого и напрочь глухого старикана, отца одного из мясников.

Райзе от встреч со своими свидетельницами возвратился не скоро; выглядел он утомленным и немного злым — кажется, в отличие от населения старых кварталов, его источники согласились на откровенную беседу лишь после некоторых уговоров. Судя по принесенным им сведениям, кроме двоих, чьи имена уже были известны Курту, прочие подмастерья отличались отменной честностью. Либо же им попросту не посчастливилось получить выгодное предложение, поступившее их более везучим собратьям.

Допросы начались тут же, едва лишь чуть затихла суматоха с заполнением камер и комнат; Томас Штойперт был безжалостно разбужен и также приставлен к делу — по причине полной неспособности к дознавательской работе все, чем он мог помочь, это принять участие в обысках. Сия наука также не являлась преимущественной на особых курсах, но людей недоставало столь катастрофически, что даже такая помощь была кстати.

На вдумчивое, неспешное проведение бесед времени не было; минуты убегали стремительно, не оставляя возможности действовать в излюбленном духе майстера инквизитора Гессе, то есть, уделяя каждому задержанному по полчаса, растекаясь мыслью по теме, не столько слушая, сколько говоря, пытаясь отыскать слабину, на которую следует давить, не по словам допрашиваемого, а по его реакции на слова следователя. Разумеется, все это делалось и сейчас, однако словно бы как-то на ходу, и Курт не раз напомнил себе всадника, прямо с седла норовившего подобрать с земли мелкие монетки, рассеянные в траве, пуская при этом коня вскачь. Когда поздний октябрьский рассвет, холодный и пасмурный, начал исподволь осветлять небо, люди, голоса и слова слились в его рассудке воедино, образовав сложноделимый ком образов и звуков; лишь сегодня, впервые за время своей службы под началом Вальтера Керна, он оценил всю полезность его неизменных требований отчетов и протоколов, составленных письменно: если бы не записи имен, вопросов и ответов, к утру Курт попросту забыл бы уже, с кем он говорил, кого еще даже не видел, какие вопросы задавал и что ему на оные вопросы было отвечено…