сжимались и разжимались.
— Он заявился сюда с армией, а теперь вносит раскол между нами! Заставляет меня оговорить себя! Казимир, ты же понимаешь, что тут происходит⁈
Мстислав повернулся к Полоцкому, ища поддержки. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, не произнося ни слова. Остальные тоже молчали. Они видели главное: шестеро из них сидели, пусть бледные, пусть придавленные, и только один стоял. Давление я не снимал, и все ощущали его одинаково. Если бы речь шла о ментальном контроле, встали бы все. Если бы приказ был направлен конкретно на Мстислава без всякой причины, другие не почувствовали бы ничего. Логика была проста и безжалостна.
— Станислав! — Гродненский развернулся к князю. — Ты пригласил этого человека! Ты за него ручался! Он использует запрещённую магию в этих стенах!
Витебский молча смотрел перед собой. Его рыжеватая щетина потемнела от пота, лицо было серым, пальцы вцепились в край стола, и я видел, что он прилагает усилия, чтобы не потерять сознание от давления. Хозяин дома, пригласивший чужака, на чьей территории происходила эта сцена. Ответить ему было нечего.
— Я не менталист, — произнёс я спокойно, не повышая голоса. — Все в этой комнате чувствуют одно и то же. Остальные сидят.
Я выдержал паузу, давая словам дойти до каждого.
— Ты стоишь.
Мстислав открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я не стал ждать. Вложил в следующие слова второй удар Императорской воли. Адресный, направленный, как клинок, в одну точку. Всю мощь, которую мог позволить себе без риска убить человека на месте, я сфокусировал на Гродненском.
— Выкладывай всё, — приказал я. — Как передаёшь информацию. Кому. Как давно. Почему.
Мстислав дёрнулся, словно получил удар в солнечное сплетение. Его тело согнулось, руки ухватились за край стола. Выражение лица изменилось: животный страх перекрыл попытки сохранять достоинство. Вены на шее вздулись, рот приоткрылся, и я видел, как его челюсть движется помимо его воли, формируя слова, которые разум отчаянно пытался удержать.
— Н-не… Я не… — прохрипел он, сопротивляясь каждому звуку.
Давление усилилось. Я не отпускал. Моя воля была выкована тысячелетие назад и закалена десятками войн, а его — была волей правителя из мирных времён, привыкшего улаживать чужие споры в тёплых кабинетах. Исход был предрешён ещё до начала.
Мстислав сломался.
Слова полились из него, сначала через силу, рваными фрагментами, потом более связно, быстрее, потому что каждое следующее слово давалось легче предыдущего. Когда плотина рушится, воду уже не остановить.
— Мой отец… — выдавил он, и голос его стал хриплым, чужим, — он начал сотрудничать с ними. Пятьдесят лет назад. Ещё до… до того, как Орден вошёл в Минск. Передал мне эти отношения по наследству. Встречи проходят несколько раз в год на нейтральной территории, у границы с Минском. Я уезжаю под предлогом охоты с верными людьми на пару дней. Встречаюсь с доверенным человеком Гранд-Командора фон Штауфена.
В зале стояла тишина, от которой закладывало уши. Ни единого звука, ни скрипа стула, ни дыхания. Только голос Мстислава, монотонный и надломленный, и потрескивание углей в камине за моей спиной.
— Отец хотел… — продолжал Гродненский, глотая слова, — … ослабить Минский Бастион. Орден обещал сохранить наши земли после окончательной победы. Гродно оставалось бы нетронутым, границы гарантированы соглашением с Гранд-Командором.
— Полвека… — повторил я ровно, чтобы каждый в комнате услышал и осознал цифру.
Полвека предательства. Два поколения Гродненских князей, сидевших в Княжеской Раде бок о бок с остальными, голосовавших за общие решения, знавших каждый план, каждую стратегию, каждый маршрут. Я наблюдал, как эта мысль добирается до каждого из присутствующих.
Полоцкий закрыл глаза и медленно выдохнул, как человек, которому сообщили о смерти близкого. Солигорский, до этого багровый от злости на меня, теперь уставился на Гродненского с выражением, которое я не мог описать иначе, как оскорблённое изумление. Витебский сидел молча, лишь раздражённо тёр переносицу. Гомельский вжался в кресло ещё глубже, обхватив локти ладонями. Брестский смотрел на Мстислава, и от недавней скуки на его лице не осталось следа. Могилёвский поднял голову и тяжело, мутно уставился на предателя, шевеля губами без звука.
Рогволодов замер. Каменное лицо, неподвижное, как высеченное из гранита. Желваки играли под обветренной кожей, скулы напряглись, тёмно-карие глаза сузились в щёлочки. Его правая рука всё ещё лежала на рукояти ножа, и пальцы побелели от хватки.
— Как умерла родня Чародея⁈ — рявкнул Данила.
Голос прозвучал резко и хлёстко. Вопрос, который выбил меня из ритма допроса, потому что я не знал всех подробностей гибели семьи Всеслава Брячиславовича. Коршунов не смог этого разузнать. Я посмотрел на Данилу, и тот перехватил мой взгляд.
— Пусть ответит! — потребовал Рогволодов, мотнув головой.
Что-то в его голосе подсказало мне: минский князь не спрашивает наугад. Данила знал об Ордене больше любого из присутствующих, и если он задавал вопрос именно так, значит, у него имелись основания.
Я повернулся к Мстиславу и повторил вопрос, вкладывая в слова всю мощь Императорской воли.
— Как погибла семья Всеслава Брячиславовича Рогволодова?
Гродненский дёрнулся, запрокинув голову. Вены на лбу и висках вздулись, превратив его лицо в жуткую маску. Пот стекал по щекам, капал с подбородка на воротник. Каждая мышца его тела напряглась в попытке удержать ответ внутри, не выпустить наружу, потому что этот ответ был страшнее всех предыдущих. Губы его побелели, сжались, разжались. Он давился словами, сопротивляясь на каждом шаге.
И всё же его воля показал себя ничтожной против моей.
— Отец… — прохрипел Мстислав, и каждый звук давался ему с видимым, физическим усилием. — Мой отец… организовал… их убийство.
Тишина, наступившая после этих слов, оказалась иного качества, чем прежняя. Шок, который быстро сменился ужасом.
— Обставили так, чтобы… свалить на Бездушных, спасибо Гону. Жену и детей Чародея… убили люди моего отца. Списали на прорыв тварей.
Его голос дрожал, слова выходили рвано, с хрипами и паузами. Я не ослаблял давление.
— Зачем? — произнёс я.
— Ослабить… Чародея. Лишить семьи. Лишить опоры. Довести до края. Отец хотел подточить Минский Бастион. Орден тогда… только посматривал на эти земли. План был совместный. Отец действовал… в связке с людьми Ордена.
— Слава, окстись! — голос Полоцкого, до этого молчавшего, прозвучал так, что я невольно повернул голову. Старик побелел до синевы, его аккуратная седая борода тряслась. — Жена Всеслава приходилась твоему отцу двоюродной сестрой! Он убил собственную родню⁈
Комната взорвалась.
Солигорский вскочил, опрокинув кресло, и выплюнул длинное ругательство, такое грязное, что я не стал бы повторять его даже в казарме. Гомельский отшатнулся от стола, прижав ладонь ко рту, и его худое лицо приобрело зеленоватый оттенок. Брестский уставился на Мстислава
