– А ну стоять!
Онемев от подобной наглости, арлинги растерянно опустили оружие, а гном, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Простите, что вмешиваюсь, ваше высочество, только мне уже до колик в печенках надоела эта извечная эльфийская трусость. Стоит судьбе пару раз щелкнуть вашего брата по длинному носу, как вы тут же пытаетесь окончить жизнь самоубийством. А самое противное то, что окружающие не пытаются уберечь вас от гибели, а делают все возможное, чтобы лично, так сказать, поучаствовать в процессе.
Повелительно махнув воинам, уже готовым было растерзать дерзкого иберийца, принц молча поднялся и вышел, так и не сказав ни слова.
– Спасибо. – Миланика низко поклонилась все еще сохраняющему сердитый вид гному.
– Да ладно, – Полбочки смущенно махнул рукой, – я сам в неоплатном долгу за все, что вы для меня сделали.
– Ему сейчас нелегко. – Эльфийка вздохнула, вспомнив о событиях, лишивших ее отца покоя, сна и, по-видимому, еще и разума.
Она разыскала Ганируса в бамбуковой роще, растущей неподалеку от замка, успев вмешаться буквально в самый последний момент. Броненосец уже сидел, обнаженный по пояс, крепко сжимая в руках частично обернутый шелковой тканью ритуальный нож, направив его острием прямо в свой мерно вздымающийся чешуйчатый живот. Возле него, подобно каменному изваянию, возвышался Ираус, держа наготове катану и терпеливо дожидаясь последней команды своего господина. Увидев Миланику, он коротко поклонился, а затем снова перевел взгляд на открытую шею Ганируса.
– Господин, – голос эльфийки дрогнул, – вам совсем не обязательно это делать. Ничего страшного ведь не произошло. Принц понимает, что ваши поспешные действия продиктованы исключительно заботой о благе империи.
– Спасибо за добрые слова, – Броненосец грустно улыбнулся, – однако выбор уже сделан. Мой выбор. Лишь император может встать между истинным арлингом и его долгом. Ни вам, ни даже вашему отцу это не по силам.
– Вот тут вы ошибаетесь. – Железные нотки, зазвучавшие в ее голосе, заставили Ганируса удивленно приподнять голову. – Ираус, оставь нас. Ну же, – голос эльфийки хлестнул, словно бичом, – не заставляй дочь Ивара Охраняющего дважды повторять свой приказ!
Стоило Ираусу скрыться из виду, как она набрала воздуху и, положив ладони на плечи Ганируса, торжественно произнесла:
– Я, Миланика Стремительная, единственная дочь принца Ивара Охраняющего, внучка великого императора арлингов Арувала Правдивого, властью, данной мне при рождении, дарую тебе, Ганирус Броненосец, честь принять из моих уст печать феникса.
Даже если бы в этот момент земная твердь разверзлась перед его ногами, арлинг не был бы так изумлен. Ведь с тех самых пор, когда Эйркар Вечный, первый император эльфов, вышел из чертога Ланы с меткой сатройского феникса, никогда еще древний, как само время, ритуал не был инициирован женщиной.
Вернувшись домой, Эйркар обнаружил, что, стоит ему коснуться губами любой из своих подданных, как она тут же становится одержимой чувством, которое можно сравнить ну разве что с первой любовью. Сходя с ума от проснувшегося в них нестерпимого желания, прекрасные эльфийки сотнями и тысячами становились покорными наложницами императора, с радостью выполняя любую его прихоть. Отныне все, что не было так или иначе связано с Эйркаром, их больше не интересовало. Это было суровое время для большинства живущих при дворе эльфов. Молодой император был поистине ненасытен, вожделея любую красотку, ненароком попавшуюся ему на глаза. Примерные дочери сбегали из дома, целомудренные невесты бросали своих возлюбленных, верные жены уходили от мужей, ибо такова была сила поцелуя сластолюбивого императора. Естественно, количество врагов Эйркара росло в геометрической прогрессии. Настал момент, когда остальные мужчины не выдержали творящегося во дворце разврата и во время совращения очередной юной подданной император был заколот в собственной постели обезумевшим от потери любимой стражником. Взошедший на трон младший брат Эйркара, принц Аурис, даровал провинившемуся воину право на ритуальное самоубийство, сохранив его честь и избавив семью спасителя империи от неминуемой потери имущества.
Однако на этом история не закончилась. Любовный дар передался большинству отпрысков Эйркара, лишь слегка изменив свои чудесные свойства. Воспользоваться печатью феникса теперь можно было один-единственный раз в жизни. Любовным даром обладали прямые бездетные потомки Эйркара, не достигшие тридцати лет. Потом метка феникса постепенно бледнела и бесследно исчезала. Таким образом, дар, при жизни доступный только императору, после его смерти стал привилегией многих. Причем нехитрый в принципе ритуал автоматически становился брачным, так как после волшебного поцелуя дети рождались исключительно от данного союза. Нет, конечно, никто не запрещал «дарующему печать» иметь связи на стороне. Да что там связи. Разрешалось даже вступать в законный брак с любой другой эльфийкой, желая, например, упрочить свое политическое или финансовое положение. Вот только девушек, готовых составить такую сомнительную партию, было, естественно, днем с огнем не сыскать. Поэтому счастливые обладатели любовного дара не спешили пускать его в ход, предпочитая настоящую любовь трезвому расчету.
Теоретически можно было сказать дарующему поцелуй «нет», только правом на отказ владел лишь тот арлинг, который стоял выше дарующего на ступеньках социальной лестницы. Во всех остальных случаях слово «нет» автоматически означало потерю чести и каралось смертью не только преступившего закон, но и всех его родственников вплоть до седьмого колена.
Поэтому когда Миланика потянулась губами к ошарашенному таким неожиданным поворотом событий Ганирусу, тот не сделал ни единого движения, чтобы уклониться от поцелуя. По мере того как их лица постепенно сближались, девушка ощутила, как доселе дремавшая в глубине ее сознания сила будто магнитом притягивает стоящего на коленях воина. Коснувшись наконец его теплой, слегка пахнущей морем и травами кожи, Миланика застонала от мощи извергающейся из ее полуоткрытого рта энергии. Никогда еще простой поцелуй не приносил ей такого неземного удовольствия. Эмоции, охватившие девушку в этот миг, были настолько сильны, что, почувствовав, как чешуйчатые руки жадно потянули в стороны полы ее шелкового кимоно, Миланика лишь слегка повела плечами, помогая Ганирусу избавить ее от одежды.
Потом они тихо лежали, прижимаясь друг к другу разгоряченными после любовной утехи телами, не обращая никакого внимания на то, что багровеющий солнечный диск давно уже скрылся за кронами высоких деревьев.
– Не думал, что это может быть так… – Ганирус помолчал, стараясь подобрать точное слово, – сладко. Любимая, – он бережно коснулся обнаженного плеча девушки, – спасибо тебе за то, что вернула мне смысл жизни. Впервые за многие, многие годы я счастлив, – эльф улыбнулся, – снова счастлив.
Ну какая женщина могла устоять после таких слов? Миланика нежно потянулась губами к покоящейся у нее на груди мускулистой руке, когда донесшийся из замка вопль Тиберия заставил ее буквально подскочить на месте.
– Началось! – Звонкий голосок мальчонки, денно и нощно караулившего драконий выводок, был полон ликования. Подхватив с земли свое усыпанное сухими травинками кимоно, девушка опрометью бросилась к распахнутым воротам замка, одеваясь буквально на бегу и безжалостно обжигая босые ноги о придорожную крапиву.
Миновав почтительно склонившихся перед дочерью принца стражников, она остановилась и пару раз глубоко вздохнула, прежде чем войти в небольшое квадратное помещение, которое Ивар шутливо именовал драконьим курятником. Принц был уже на месте. Возле него, притопывая от нетерпения, крутился Тиберий. Чуть позади стояли облаченные в нарядные детские кимоно гномы. Увидев двух суровых бородатых коротышек, забавно путающихся в светло-зеленых широких одеяниях, Миланика собрала всю свою волю в кулак, чтобы не рассмеяться.
– Чего лыбишься? – Орли сердито запахнул забавно расходящееся на бочкообразной волосатой груди кимоно.
– Ты о чем? – с трудом сохраняя невинное выражение лица, ответила эльфийка.
– Вот только не делай вид, будто ничего не понимаешь! – Возмущению гнома не было предела. – Говорил же я Ошгану, что не стоит на ночь стирать наши вещи! Грязь не стыд, глаза не выест. Не послушался! Вот и маемся теперь в этом проклятом тряпье! Предполагалось, что до завтра мы из дома ни ногой, а тут на тебе.
Орли кивнул на сооруженное для пернатой наседки гнездо, возле которого, взволнованно разевая клюв, покачивался Гуамоко. Прищурившись, Миланика разглядела на гладкой поверхности яиц несколько длинных извилистых трещин. Временами из-под скорлупы доносился глухой требовательный писк рвущихся на свободу малышей.
