Читаем без скачивания Ориан, или Пятый цвет - Поль-Луи Сулицер

И она стала напевать «ша-ба-да-ба-да», но ветер не дал вырваться мотиву из горла. Они громко рассмеялись.

— Мне вспомнилась машина, сигналившая фарами. Помните? Когда Трентиньян после ночной гонки находит Анук Эме с детьми на пляже и они бегут навстречу друг другу. Чтобы предупредить о своем приезде, он сигналит им фарами. Это такой поэтический момент!

— Да, — подтвердила Ориан, — прекрасно помню. У вас мотоциклы, у него гоночные машины. Мужчины, которым я нравлюсь, обожают скорость.

Они вошли в холл.

— Ужин будет готов через десять минут, месье Ладзано, — объявил метрдотель. — Я приготовил вам столик около камина, рядом с пианино, — шепнул он ему.

Ладзано поблагодарил. Большая свеча освещала столик с цветами.

— Нам не дадут меню? — тихо спросила удивившаяся Ориан, посмотрев на цепочку официантов, снующих из кухни в зал и кружащих вокруг их стола.

— Дело в том, что я все заказал заранее, — пояснил Ладзано тоном заговорщика. — И если бы вы не утащили меня на такую длинную прогулку…

— О, да вы сами заставили меня столько прошагать…

Ориан улыбнулась, поняв, что он мило дурачит ее.

— Позвольте мне договорить, вы, всегда высказывающая последнее слово. Я хотел сказать, что без той эскапады на молу я лично выбрал бы омара, сам проследил бы, как он варится, позаботился бы о составе бульона, доставил бы себе удовольствие разбивать яйца для майонеза…

— О, я вам во всем доверяю…

Ладзано поведал о меню предстоящего вечера: омар, свежие овощи, «Турнедос» — традиционный и неизбежный нормандский напиток, дань южанина местным обычаям, на десерт — фирменное фруктовое мороженое из зеленых лимонов и мандаринов. Все это предполагалось запить шампанским. Ориан попросила добавить бутылку минеральной воды, но тотчас забыла о ней. Когда омар появился на столе, Ориан стала почти такой же красной.

— Я никогда не ела такого, с клешнями и панцирем, вы понимаете…

Ладзано улыбнулся:

— Тем больше удовольствие, для вас это премьера. Позвольте, я повоюю с омаром, а вы оцените вкус его мяса и аромат. Когда я был мальчишкой, отец научил меня распознавать омаров из наших бухт, из Атлантики и из других морей. Так что в конечном счете я стал знатоком.

Как же удивительно и трогательно говорил Ладзано о своем отце! Он будто во что бы то ни стало хотел сохранить его живым рядом с собой. А это выражение «в конечном счете», что бы это значило? Конец детства или смерть отца? Эти события, несомненно, совпали. Да. Неизбежно. Роковым образом.

— Только что, — сказал Ладзано, закончивший разделывать омара, — я говорил вам о фильме Лелуша…

— И что?

— И не только из-за мигания фарами, хотя я и подумал об этом.

— Что же, Эдди?

Он поерзал на своем стуле, и выражение его лица стало таким, как у ребенка, которому простили бы все, лишь бы не видеть его несчастным. Ориан подумала, что он вынуждает женские сердца плавиться своим нежным видом, побуждающим к снисходительности. Она понимала, что под самоуверенной внешностью Ладзано скрывается мужчина, верный в любви, — он почти двадцать лет любил одну и ту же женщину, отважно и застенчиво.

— Есть одна сцена в середине фильма или, может быть, в начале, не помню…

— Вы меня поражаете, никогда не думала, что вы такой любитель кино.

Она рассмеялась, чтобы скрыть свой страх. В чем он ей признается?

— Трентиньян и Анук Эме сидят в ресторане, в Нормандии, в Довиле, полагаю… Не важно. Они делают заказ и пожирают друг друга глазами. Потом вдруг Трентиньян говорит: «У гарсона печальное лицо» или «сердитое»… Плохо, когда подводит память на такие мелочи. Одним словом, он высказывает свое наблюдение. «Вы так считаете?» — спрашивает тогда Анук Эме. А Трентиньян настаивает: «Да, я считаю, что мы еще не все заказали». И тут, Ориан, происходит одна из замечательных сцен, которые можно увидеть только в кино. Он подзывает гарсона, вид у того совсем непечальный, как мне вспоминается. Тот наклоняется к нему, и Трентиньян, глядя в глаза Анук, спрашивает его…

— О чем же?

— Он спрашивает: «Гарсон, у вас есть комнаты?»

Оба замолчали.

— Так вот, — продолжил Ладзано. — Я не очарователен, как Трентиньян, и у меня нет нахальства Лелуша, который заставляет своих актеров говорить подобные вещи, стоя за камерой. Я просто заказал два соседних номера.

Это была чудесная ночь для мужчины и женщины, ночь в «Гранд-отеле» в Кабуре. Ориан чувствовала, что возрождается к жизни в объятиях Эдди, который любил ее, как и говорил, — ласково, нежно, уверенно: любил, и все тут.

Она с облегчением узнала, что он вовсе не хотел умирать, что в больнице ему хотелось видеть ее лицо, склоненное над ним. Никогда Ориан не чувствовала себя счастливой от того, что ее обманули. Они любили друг друга всю ночь, перемежая ласки с поцелуями и объятиями. Они превратились в единое тело, трепещущее, не знающее границ, переплетенное, связанное в узел, склеившееся так, что трудно было дышать. Ориан забылась сном к утру, а Ладзано — чуть позже.

Солнце высоко стояло в небе, когда она проснулась. Туман, пронизываемый лучами с самого рассвета, накрывал побережье. Но, нагревшись, он рассеялся, оставив вместо себя ослепительный свет, который и вырвал Ориан из ее сладкого сна. Она удивилась, не обнаружив рядом Эдци. А она ощущала его во сне, слышала его равномерное дыхание, касалась его горячего мускулистого тела. Обежав глазами комнату, она удостоверилась, что там его нет. Она встала и открыла дверь в ванную. На зеркале еще сохранились капельки пара — свидетельство того, что он недавно принимал душ. Она подумала, что он, наверное, спустился в холл, чтобы позвонить, не беспокоя ее, или выпить кофе, пока она не проснулась. Но на столике у изголовья она нашла конверт с именем ОРИАН, написанным большими буквами. Она вскрыла его. Внутри была очень короткая записка: «Я должен вернуться в Париж. Я вас люблю, или тебя люблю, это уж как тебе нравится. В конверте находится билет в купе первого класса на парижский поезд. В нем довольно комфортабельно, нет курильщиков. Поезда отходят каждые два часа. Машина с шофером в твоем распоряжении. Она оплачена. Ша-ба-да-до скорого. Эдди».

Сердце Ориан выскакивало из груди. Она не могла отвести глаз от клочка бумаги, наполненного легким духом ее новой любви. Она вынула из конверта билет на поезд и понюхала его, надеясь учуять аромат его туалетной воды. Потом она заплакала — то ли от печального быстрого отъезда Ладзано, то ли от невообразимой радости встречи с ним.

38

В одно из воскресений, возвращаясь с прогулки в Люксембургском саду, Ориан увидела сотни молодых людей, мчавшихся на роликах по бульвару Сен-Жермен. Спешащие рассерженные пешеходы пытались перегородить дорогу наглецам, но, отступив, вынуждены были дожидаться окончания этого нескончаемого дефиле. За ними следовали велосипедисты. Пропустили и их, терпеливо переминаясь с ноги на ногу на обоих тротуарах. Ориан ^восхищением наблюдала за роликобежцами; некоторые из них катили парами, держась за руки. Казалось, зашевелился воздух свободного Парижа, предоставлявшего новый образ бытия, право жить и двигаться по-новому. Будь она помоложе — а при чем здесь возраст? — будь у нее куча сверстников или один возлюбленный, она охотно влилась бы в этот бег по Парижу. Она вспомнила, как часто, поздно вернувшись с работы, включала телевизор и попадала к началу «Полночного круга». В первых кадрах длинноногая девица описывала круги на роликовых коньках, а затем катила по ночному Парижу под захватывающие африканские мелодии «йе-йе-йе…». Вот о чем она думала, придя на неожиданное рандеву с Эдгаром Пенсоном.

— Это начинающие, — обратил внимание Эдгар Пенсон на группу людей, неуверенно начинающих бег. — Давно не катались на роликах?

В руках Пенсон держал две пары роликовых коньков.

Следователь надула губы. Нахлынули воспоминания о лицейских временах в Лиможе. Во дворе лицея они с подругами устанавливали кегли на расстоянии шага друг от друга и начинали слалом. Она была ловка, но частенько возвращалась с ободранными коленками. Это была игра не для девочек. Но Ориан никогда не испытывала интереса к игре в классики, не встрепала в сложные интриги, в центре которых всегда находился мальчик, красивый и, как правило, малопонятный, один из тех недоступных, что разбивают девичьи сердца. Именно та девчушка, подстриженная под мальчика и в брючках, вспомнилась Ориан, пока журналист помогал ей закрепить ролики.

— Покатим потихоньку, — сказал Пенсон.

— Если у вас есть что сказать, то так будет удобнее, — заметила Ориан, вообще-то довольная новым развлечением, которое на время разгрузит ее мысли.

Группа тронулась вдоль бульвара Капуцинов. Ориан поехала по стороне, где находился салон Клода. Проезжая мимо, она заглянула в витрину и послала приветствие наобум, словно маленькая продавщица могла ее видеть. Париж был почти пуст, как и Вандомская площадь, куда они попали, свернув налево. Они катились очень медленно, но Ориан начала потеть от усилий. Погода стояла прекрасная. Никогда бы Ориан не вообразила такого серьезного журналиста, как Пенсон, влившимся в беспечную толпу. Она убедилась, что решительно не стоит доверять внешности.