даже удаляясь в глубины моей памяти. Человек в чёрной металлической маске — Самир.
— Ты выжила? Что ж, отлично. Превосходно. Ты сильна, моя дорогая. И эта недюжинная сила тебе определённо понадобится — для всего того, что неизбежно грядёт.
Мне потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы окончательно отогнать цепкие остатки сна и почувствовать, что в тяжёлой голове у меня наконец прояснилось. Однако то, что я с изумлением увидела вокруг, не имело абсолютно никакого смысла. Судя по всему, я находилась в самой настоящей тюремной камере, не в зале с саркофагом. Первое, что я сразу заметила, — это массивная решётка, позади которой на тусклой, покрытой копотью каменной стене в железных скобах неровно горели факелы, отбрасывая на неё дрожащие, живые тени.
Я лежала на грубых нарах, набитых, судя по ощущениям и запаху, обыкновенной соломой. Она неприятно, назойливо кололась сквозь тонкую, изношенную ткань. Две стены моей тесной клетки были сложены из грубого, неотёсанного камня, которому было совершенно чуждо само понятие эстетики или красоты. Две другие состояли из тех самых толстых металлических прутьев, образуя маленькую, не больше пяти метров на пять, душную коробку. Я находилась в самом углу куда более обширного ряда подобных мрачных помещений, которые смутно угадывались где-то в глубине непроглядной темноты.
Прошло немало тягучего времени, прежде чем до меня внезапно дошло, что я здесь вовсе не одна.
В камере, на шатком деревянном стуле с тонкими, изящными ножками, рядом с таким же жалким на вид столиком, неподвижно сидела высокая фигура. На этом крошечном, похожем на застывшего паука столике одиноко стояла свеча, чей неверный свет позволял незнакомцу спокойно читать. Сайлас, Жрец, низко склонил голову над толстой книгой, лежавшей у него на коленях. В этом драматическом и скудном освещении он напоминал ожившую средневековую картину. Или, скорее, портрет мраморной статуи, изображающей читающего монаха.
— Две тысячи лет прошло, а ты всё ещё не успел прочитать абсолютно все книги? — прочистила я горло, стараясь говорить громче. Слабый, едва слышный голос, но, эй, у меня получилось произнести хоть что-то. Было больно, но уже не так невыносимо, как раньше. Наверное, мой самый первый вопрос должен был быть более практичным: «Что, чёрт возьми, вообще случилось?» или «Почему я нахожусь в тюремной камере?» Но после всего того кошмара, что произошёл со мной за эти несколько безумных дней, я понимала — честные ответы вряд ли помогут хоть что-либо прояснить в моей голове.
Сайлас медленно поднял взгляд, и на его обычно невозмутимом, спокойном лице на короткое мгновение мелькнуло неподдельное удивление. Он бесшумно, осторожно закрыл книгу и аккуратно положил её на маленький стол. Это редкое выражение исчезло так же быстро и бесследно, как и появилось. Он плавно поднялся и неспешно пересел на самый край моих неудобных деревянных нар. Скорее всего, именно он находился где-то рядом всё это время и периодически поил меня водой. Но зачем? Серьёзно, зачем ему вообще это было нужно?
— Боюсь, эту конкретную книгу я действительно читал прежде, — честно признался Сайлас, бережно помогая мне присесть и заботливо поправляя мягкую подушку за моей спиной, чтобы я могла удобно опереться о шершавую, холодную каменную стену. — Но прошло так много времени с тех пор, что я успел забыть большинство деталей. В этом есть своя особенная прелесть, своя тихая радость — открывать заново.
— Я тоже так иногда делала, — призналась я со слабой, но искренней улыбкой. — И мне до твоего почтенного возраста, как до Луны пешком, так что, полагаю, это более чем справедливо.
Он медленно наклонился к полу, и я внимательно проследила за его плавными, размеренными движениями, пока он осторожно поднимал глиняный кувшин и гранёный стакан, стоявшие рядом с нарами. Он налил прохладной воды в стакан, аккуратно поставил тяжёлый кувшин обратно на место и выпрямился, молча протягивая стакан мне. Каждое его движение было выверенным и осторожным, каждый жест — полон глубокого смысла и намерения. Из всех, кого я успела встретить в этом странном, пугающем мире, именно он казался по-настоящему, осязаемо древним. Почему-то я не сомневалась ни секунды в его словах о двух тысячах прожитых лет, хотя на поверхности это звучало как чистое, абсолютное безумие. Постепенно, маленький шаг за шагом, я начинала привыкать к пугающей мысли, что этот безумный, нереальный мир вокруг — настоящий.
Сайлас терпеливо помог мне, когда я взяла стакан обеими дрожащими руками. Лишь после моего короткого кивка, означавшего, что я вряд ли опрокину его прямо на себя, он осторожно отпустил его, но всё же оставил свою руку где-то неподалёку на случай, если моя уверенность в собственных силах окажется преждевременной. Я очень осторожно поднесла стакан к пересохшим губам и сделала небольшой, жадный глоток. Руки предательски дрожали от мучительной слабости, но я кое-как справилась. Удовлетворённый, Сайлас убрал свою руку.
— Это было… нормально? То, что произошло со мной, — я резко остановилась, чтобы прокашляться и отдышаться. — Что, чёрт возьми, вообще произошло там?
Максим вышел из того проклятого источника лишь слегка пошатываясь, но в целом совершенно невредимым. Все остальные также самостоятельно вышли сами, даже если и обрели по пути лишнюю пару конечностей или пугающих отростков. Не нужно было быть гением, чтобы быстро понять: со мной произошло нечто принципиально иное, выбивающееся из привычного ряда.
— Это определённо не было нормой, — лицо Сайласа на долгое мгновение омрачилось сложным выражением, которое я не смогла правильно понять и расшифровать, после чего вновь стало подобно застывшему лику каменного изваяния. — Мы не знаем точно, что произошло с тобой.
Именно в этот момент я с изумлением поймала себя на мысли, что он говорит со мной на «ты». Всю нашу недолгую встречу он выдерживал подчёркнуто официальный тон, а теперь в его словах сквозила какая-то своя, личная интонация, сблизившая нас в одно мгновение. Эта простая перемена прозвучала как внезапная доверительность, сломавшая всю выстроенную им формальность.
— Вы не знаете.
Он заметно замедлился, словно тщательно подбирая правильные слова.
— Когда ты вошла в священные воды, ты так и не вышла на поверхность самостоятельно. Вместо того чтобы возродиться, как один из нас, ты чуть не утонула там. На тебе нет ни единой священной метки, твоя физическая форма не изменилась никак. Ты осталась обычным человеком.
Я изо всех сил старалась сдержать саркастичное замечание о том, как же это прекрасно и замечательно. Судя по тому серьёзному тону, каким это произнёс Сайлас, ситуация была более чем
