Их задача: не подстегивать, а угнетать дух!
В последней газетной вырезке дано описание документального фильма, который был посвящен специальным маневрам, проведенным в Англии. Над «полем сражения» авиация распылила небольшие дозы ЛСД. Ветер (направление и сила его были рассчитаны заранее) подхватил и понес на «позиции» отравленный воздух. Эффект разительный! Солдаты перестали подчиняться офицерам, бросали оружие. Некоторые в панике взбирались на деревья…
Вероятно, Колесников уже закончил читать и отложил папку. Нина Ивановна, вернувшись из больницы, обеспокоенно посматривает на него. Вот они сели обедать. О чем говорят сейчас?..
Когда бывший командир разведчиков пришел вечером к Колесникову, тот сидел и курил в палисаднике.
— Обедал, батя?
— Обедал.
— А то разогрею борщ и котлеты. Нина оставила для тебя.
— А где она?
— На ночном дежурстве.
Бывший командир разведчиков подсел к другу на скамейку. Некоторое время они курили в полном молчании. Лицо Колесникова было спокойно, хоть и бледно и очень сосредоточенно.
Он первым нарушил молчание:
— Бельчке жив, батя.
— Необязательно. Считаешь, все это он?
— И он, батя. Я знаю. Его рука. А я думал, он подох давно. Или с ума спятил. Были на это указания в тетради, я рассказывал тебе. Запах резеды стал напоследок донимать его самого.
— Стало быть, до поры до времени Бельчке твой таился где-то, как змея под колодой.
— Именно под колодой. Устроился, скажем, провизором в аптеке. Смирнехонько растирал порошки в каменной ступке, готовил слабительные-успокоительные. А потом взял и объявился!
Бывшему командиру разведчиков показалось, что Колесников скрипнул зубами. Снова молчание.
— Он, гад, гнал меня ветром к водоему с лилиями, — послышался ровный голос Колесникова. — Теперь понятно, чего хотел. Ему надо было, чтобы я заглянул в этот водоем и увидел какую-нибудь чертовню вместо своего отражения. Чтобы полезли оттуда кривляющиеся, гнусные уродцы! Это он называл второй стадией эксперимента.
— Но ты же не пошел к водоему с лилиями.
— Да, упирался изо всех сил. Хотя еще ничего не понимал. Но я делал все наперекор Бельчке.
— По-твоему, он уже тогда добавлял этот ЛСД в ядовитое зелье?
— Выполнял инструкции наставниц своих, ведьм нюрнбергских. Одна резеда все же была слабовата. Надо думать, не оказывала нужного действия.
— Дядечки Витечки! — В окне показался улыбающийся Павлушка. — Чай с вишневым вареньем идите пить!
— Мы после… Сделал уроки?
— Ага!
— Ну, пей чай с вареньем, послушай радио и ложись спать!..
Колесников подождал, пока Павлушка отошел от окна.
— Бельчке писал в тетради о злаке, распространенном в Европе. Несомненно, рожь, больная рожь! И заметь, галлюцинации — разноцветные! Нет, совладение полное.
Он торопливо закурил новую сигарету.
Уже все сине вокруг. Сильнее запахли флоксы и лаванда в палисаднике.
— А как тебе запах цветов? Ничего?
— Сейчас-то уже ничего. А несколько лет было какое-то, не скажу отвращение, а тревожное недоверие к цветам. Потом приобвык помаленьку. Но резеду не переношу. Вот тебе еще одно странное увечье военное.
Длинная пауза. Колесников продолжал:
— И ведь откуда корни эти тянутся! Из средних веков! Недаром нацисты с таким благоговением относились к средневековью. И яды психические полезли оттуда же, из этой ямищи черной. Перекличка нюрнбергских ведьм и жизнерадостного толстячка профессора Бельчке! Каково? И видишь, он оказался способным учеником. Тоже стал наводить порчу на людей — только с помощью химии современной.
— Злой химии, — вставил бывший командир разведчиков.
— Это ты правильно: злой! Есть, само собой, и добрая химия.
— Но ты все лишь о Бельчке одном…
— Ну, не Бельчке — он, Бельчке — они! Для меня все они Бельчке, эти новейшие колдуны-отравители, толстячки со стеклянными глазами, желающие вогнать нас в безумие!
— Волнуешься, тезка.
— Да нет. Решение мною принято. Что же тут волноваться! — Он швырнул окурок наземь и придавил его каблуком. — Прохладновато становится. Пошли в дом!
Набегавшись за день, друг скворцов и будущий скиталец во времени уже спал. Стараясь ступать бесшумно и говоря вполголоса. Колесников выставил на стол чайные стаканы, хлебницу, сахарницу, банку с вареньем. Потом он отправился на кухню за чайником, который терпеливо пофыркивал на конфорке, как поезд под парами. И вся эта мирная картина вдруг показалась неправдоподобной бывшему командиру разведчиков после недавнего разговора о Бельчке, об ЛСД и о нюрнбергских ведьмах…
— Считай, батя: призвал меня из запаса! — сказал Колесников, вернувшись. — Ты в больших чинах… — Гость сделал протестующий жест. — В больших, в больших, не скромничай! Будешь проездом в Москве, напомни, кому надо, обо мне. Похлопочи, а? Объясни там, что есть в Медногорске бывший твой разведчик, человек полезный и нужный: можно сказать, с самим Бельчке на короткой ноге, чуть было от него капитуляцию не принял. И никак, мол, не согласен этот разведчик в создавшемся положении заниматься только рыбалкой. Пусть подыщут мне задание! — Он добавил, улыбнувшись: — В случае чего готов в отъезд…
Бывший командир разведчиков с удовольствием смотрел на своего друга. Сейчас белые усы и брови выглядели как наклеенные и седую шевелюру его можно было принять за парик.
— Ну а что Нина Ивановна скажет на это?
— Нинушка? Так она же умница у меня. И любит. Значит, поймет.
Колесников неожиданно засмеялся и тотчас же пугливо оглянулся на дверь в комнату, в которой спал Павлушка.
— Она, знаешь, хитростями всякими опутывала меня. Хотела заслонить, прикрыть собой от всего опасного и злого на свете. Хитрости-то, конечно, прозрачные у нее. Разве старого разведчика запросто обманешь? Но до поры до времени прикидываюсь дурнем. Жалею ее, батя…
Он встал, поправил на Павлушке одеяло, которое сползло на пол. Мальчик не проснулся, только пробормотал что-то, удовлетворенно почмокал во сне губами и перевернулся на другой бок.
— Беспокойно спит, — пояснил Колесников, вернувшись к столу. Лицо его еще сохраняло заботливо-доброе выражение. — Хороший парень, — добавил он, будто извиняясь перед гостем. — Таких вот и хочется заслонить собой. От Бельчке разных. Правильно?
— Конечно.
— Пишут, — продолжал Колесников, — преодолен в авиации звуковой барьер, сверхзвуковой! А почему не напишут никогда о психическом барьере, который был преодолен во время войны? Говорю не только о нас, фронтовиках, но и о гражданском населении, главным образом о гражданском. Бомбежки эти, голод, холод, похоронки… Диву даешься, когда вспомнишь, сколько сил душевных понадобилось нашему человеку, чтобы выстоять! И есть ли, батя, вообще предел этим силам?
Бывший командир разведчиков неторопливо, как всегда, размял пальцами кончик сигареты, скользнул взглядом по Колесникову, закурил, подумал.
— По-моему, тезка, — сказал он, — для нашего человека предела нет!
Будапешт — Вена — Москва
Леонид Платов
КОГТИ ТИГРА
Разве так проста и примитивна проблема советского героизма? Разве это такое легкое и логически прямое действие? Советская отвага, советская смелость — это вовсе не бесшабашное, бездумное, самовлюбленное действие. Это всегда служба советскому обществу, нашему революционному делу, нашему интернациональному имени. И поэтому всегда у нас рядом со смелостью стоит осторожность, осмотрительность, не простое, а страшно сложное, напряженное решение, волевое действие не безоблачного, а конфликтного типа.
А.Макаренко
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОКОЛДОВАННЫЙ МОРЕМ
1. «ТАБАНЬ, ГРЫЦЬКО, ТАБАНЬ!»
ШЛЯПА И ТОРБА
— Держись за свой брыль, эй! Ветром унесет!
— Рот то, рот закрой! Сам закроешь или помочь?
Эти и им подобные замечания остаются, однако, без ответа.
— Та тю на тебя! Чего же ты молчишь? Чи ты моря не видал, чи как?
Мальчик в свитке и соломенной шляпе (по украински — брыль) стоит неподвижно на ступенях Графской лестницы — глаз не сводит с моря.
Так вот оно, стало быть, какое, это море!
Конечно, он уже видел его, и не раз, но только на картинках. И там море было другое, не живое. Сейчас оно движется, наплывает без устали на берег, а коснувшись причала, куда то уходит. Куда? Волны, к сожалению, невысокие, пологие, сказать по флотски — зыбь. А поглядеть бы на море, когда шторм! О о!..
Два беспризорника, метя длиннополыми лохмотьями лестницу, нервно кружат подле мальчика в брыле. Внимание их привлекает, впрочем, не столько пресловутая шляпа, сколько торба, лежащая у него в ногах. То и дело на плутоватых, пятнистых от грязи физиономиях сверкает улыбка.
