Выхожу из машины и бреду сквозь город, людей, памятники и площади, сквозь внезапно наступивший вечер и останавливаюсь перед дверью, запомнившейся с давнего детства прибитой снизу фанерной полоской.
— Здравствуй, мама, — говорю с порога, — извини, давно не был, много работы… Мама, мне очень плохо, так плохо, как не было даже тогда, когда я подыхал в детстве, а ты, только ты, не врачи спасла меня. Лучше б ты этого не делала, мама…
— Ты переутомился, сынок, — говорит мама и проводит рукой по моей вздрагивающей щеке, — давай поужинаем. Потом поговорим.
Внезапно усталость накатывается на меня, как снежный ком горного обвала, поднимая все, что попадается на пути.
— Мама, я немного прилягу. На минуточку. У тебя выпить есть?
— Откуда? — отвечает со своей неменяющейся с годами улыбкой мама, — могу только валокордин предложить. Ложись, сынок.
— А где моя кровать?
— Соседям отдала, внук у них вырос, а я, видно, своего так и не дождусь.
— Дождешься, мама, — малоубедительно пытаюсь обмануть ее, — скоро дождешься. Мы вот с Олей поженимся, переедешь к нам, все будет хорошо. Как у людей. А сегодня у меня в душе осень, но только сегодня. Мама, правда, все будет хорошо?
— Это чужая осень. Свою тебе еще предстоит выстрадать.
— Мама, я очень виноват перед тобой. Ты только прости меня, мама…
Мама опускает на мой вспотевший лоб прохладную ладонь, ласково поглаживает, успокаивая.
Кто простит, если не мать? Никто больше. Ни дети, ни любимая, ни друзья, только она…
…Я словно чувствовал спиной, как нарастает гибельное пространство штрафного метра, понимая, что атака — мой последний шанс выиграть поединок, поэтому, как только судья даст команду, я не буду экономить силы, которых уже нет, прыгну вперед, промахнусь или попаду, бой будет закончен, и ненужным станет давящий нагрудник, чугунная тяжесть маски, слой курток и патронташ подтяжек белых брюк с бурыми пятнами давно засохшей крови. Усталым движением головы стряхиваю пот, и он летит, разбиваясь о металлические квадратики забрала, распыляясь, растворяясь в воздухе алмазной пылью; нет, я все-таки обязан попасть в этой последней атаке, иначе зачем все это, к чему выходить на дорожку — драться стоит только ради победы и жить нужно ради нее. Судья отдает короткую команду, мы прыгаем навстречу друг другу, наношу укол, заваливаясь вправо, и не чувствую ответа: невероятно, на таком расстоянии он все-таки промахнулся, клинок прошел над моим плечом, и забывая о том, что я уже не могу двигаться, подпрыгиваю, подбрасываю вверх рапиру, но она волочится за мной, не отпущенная поводом шнура, срываю маску и швыряю ее за спину; судья что-то говорит, но я и так знаю, что выиграл этот бой и навстречу ко мне уже прихрамывает противник, держащий в левой руке непослушавшуюся в последнем движении рапиру с французской рукояткой, протягивает нерабочую правую, поздравляя с победой, снимает маску и я вижу, что у него мое лицо…
Мама сидела на стуле возле кровати и с тревогой смотрела на меня.
— Мамочка! — закричал я, как когда-то в далеком детстве, и протянул ей руки…
1983–1986 гг.
Транзит через Одессу
1
Дыхание осени зазолотило листву и порывистым ветром бросило ее под ноги. Мы медленно шли по асфальтовой тропинке, заботливо проложенной в лесу, и даже как-то не верилось, что всего полчаса езды разделяет это первобытное великолепие с бурно гудящим ульем столицы. Даже сейчас, когда мы молчали, шеф продолжал лучиться почти джокондовской улыбкой: визитная карточка, не более чем наигрыш. Улыбка на лице человека — верный признак его здоровья, силы и прекрасного отношения к собеседнику любого ранга.
— Перестройка уже открыла перед нами новые возможности, сулит интересные перспективы, — командно поставленным голосом вещал шеф, не обращая внимания на то, что декорация здесь совсем иная, чем на каком-то партийно-хозяйственном активе, где он привык подводить итоги. — Инициатива, деловая хватка, словом, все то, что еще недавно произносилось с презрительным оттенком, сегодня будет определять дальнейшее развитие нашего общества.
Шеф негромко шуршал в такт падающей листве, а я терпеливо ждал, когда он перейдет к делу.
— Отношения с западными партнерами будут развиваться все дальше и дальше, а главное, строиться на принципиально новой основе. Нам уже недостаточно постоянно действующих каналов, которые, порой, на время закрываются по независящим причинам. Хотя в общем-то мы сохраняем контроль над ситуацией.
Вот что значит закончить философский факультет. Сейчас он начнет подходить к сути проблемы, предварительно рассыпав несколько цитат из Гегеля, а может быть призовет на помощь Шопенгауэра, чтобы лишний раз блеснуть своей эрудицией.
Торопливый шорох по густому ковру опавшей листвы сзади заставил меня обернуться, однако он даже не прореагировал на то, что нас догонял тучноватый молодой человек с кожаной папкой в руках. Не доходя несколько метров, тот круто взял влево, обошел дорожку и затормозил перед шефом с достоинством лисьего пинчера, готового по приказу хозяина залезть в любую нору.
— Простите, пожалуйста, Петр Иванович, у меня все готово.
Шеф бегло пробежал глазами по мелкой машинописи на прекрасной финской бумаге и одобрительно хмыкнул.
— В общем-то неплохо, только измени слова «верность коммунистическим идеалам» на «наши социалистические ценности». И выбрось эту длинную цитату, ведь сейчас у нас новое мышление. Поэтому, говоря о промахах в работе, не срезай углов, больше самокритики, это сегодня нужно, как воздух. Беги, работай.
Последние слова молодой человек понял буквально и с начальной скоростью спринтера ринулся по направлению к трехэтажной даче.
«Ну, конечно наши социалистические ценности, — подумал я, — если в Сахаре начнут строить социализм, тут же возникнут перебои с песком».
— Да, деловая хватка и инициатива, — продолжал улыбаться шеф, но то ли игра ему эта приелась, то ли время решил сэкономить, поэтому он с властными интонациями в голосе произнес, — тебе нужно открыть новый канал. Совершенно новый, какого еще не было, слишком серьезное предстоит дело. Через полгода, максимум семь месяцев он обязан действовать. Единоразовая поставка, но ради нее стоит поработать. Операция должна находиться под твоим постоянным контролем, даже в самых мелких деталях. Можешь затрачивать любые средства и… не церемониться в выборе средств — цель их оправдывает.
Если цель оправдывает средства, значит средства стоят цели. Я вопросительно посмотрел на Петра Ивановича.
— Твоя доля, — он нарочно приостановился, поддел носком белоснежного «адидаса» еловую шишку и подбросил ее вверх. Автоматически бью по ней влет и шишка улетает в сторону громадного, теряющего свое желтое великолепие дерева.
— Ты постоянно находишься в хорошей форме, а главное — знаешь, чего хочет от тебя собеседник. Поэтому твоя доля будет соответствующей. Миллион.
— Он нарочно выделил это слово, чтобы оно обрушилось на меня своими гигантскими размерами, поразило воображение и заставило стараться не хуже молодого человека, который сейчас строчит для шефа текст очередного выступления. Может быть, Петр Иванович хотел удивить меня, но сегодня миллион — это уже не та радость, которая заставит хотя бы изменить выражение лица..
Однако он, оказалось, только немного прощупал мое личное отношение к такому приятному сообщению, потому что, наверняка был прекрасно осведомлен о соцнакоплениях нашей милой семейки.
— Миллион, — повторил он еще раз, словно с глухим разговаривал, и также медленно добавил, — долларов. Но ты понимаешь, как предстоит поработать за такие деньги? Сегодня — это минимум двенадцать миллионов рублей, а завтра… Страшно даже подумать, сколько будет стоить завтра этот миллион.
— За эти деньги стоит трудиться, — даже не пытаюсь скрыть, что шеф все-таки достиг своей цели.
— Если быть откровенным до конца, ты даже не представляешь, какого результата нам всем предстоит достигнуть. И главную скрипку в этом предстоит сыграть тебе, — шеф нарочно закончил комплиментом, чтобы я еще раз почувствовал ответственность задачи.
— Главное, чтобы эта скрипка была работы Страдивари. Но за такой гонорар, мне, кажется; предстоит открыть целый кооператив. И дать объявление в «Рекламе»: «Кооператив „Светлый путь“ возьмет в аренду один метр государственной границы».
— Интересные вы ребята, южноморцы, привыкли шутить даже в очень серьезных делах. Это потому, что в каждой шутке есть доля шутки? — усмехнулся он собственному каламбуру и внезапно серьезным тоном заметил:
— Думаю, что одного метра границы нам будет маловато.
2
