— Не оглядываться, — приказал Владимир.
Гришка злобно прошипел:
— Последний мой патрон.
«Так вот почему он решил рисковать, — подумал Славин, приставляя обрез к дереву. — Значит, он считал мои выстрелы и решил последним патроном решить дело».
Владимир расстегнул полушубок и снял его с себя, подавляя стон. Затем расстегнул пиджак, вытащил из брюк рубашку и зубами оторвал большой кусок ткани. Владимир с большим трудом снял пиджак, выждал несколько минут, чтобы поутихла боль, а затем, помогая себе зубами, кое-как перевязал рану. Накинул на плечи пиджак, полушубок. Проверил, на месте ли пистолет, и подошел к Солоху:
— Давай помогу перевязать рану.
Гришка зверем глянул на него и, ничего не говоря, со стоном начал расстегивать пуговицы полушубка. Славин помог ему снять одежду, затем они оба: один, действуя правой, другой — левой рукой, оторвали от рубашки преступника кусок ткани и перевязали руку.
— Так, — проговорил, вставая на ноги, Славин, — теперь двинемся по нашему следу обратно.
Солох тоже поднялся и глухо спросил:
— А если я не пойду?
Славин, чувствуя сильное головокружение и слабость, решил обрез с собой не брать, его можно было забрать позже, тихим и спокойным голосом сказал:
— Послушай, Солох, я тебя пожалел и не убил как змею подколодную. И сейчас ты будешь делать все, что я прикажу. В противном случае я вынужден буду просто-напросто тебя пристрелить. Сам видишь мое положение, и, если ты не выполнишь мое требование, я колебаться не стану.
Солох выругался и двинулся по своему следу. Владимир все время поторапливал Солоха, но оба от потери крови сильно ослабели и двигались медленно.
Так они прошли метров четыреста. Впереди показалась цепь людей. «Наши! — радостно подумал Славин. Он узнал Буравина. — Как в атаку во время боя идут, цепью». И медленно опустился на снег...
33
АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК
Впервые за все эти дни в доме Прутова собрались все дружки Корунова. Злобная и ворчливая Лидка, по кличке Могила, сидела напротив Купрейчика и громко упрекала всех в бездействии:
— Попомните меня, если мы сейчас не поработаем, скоро наступят тяжелые для нас деньки. — Она швырнула на стол алюминиевую вилку. — В городе появляется все больше лягавых, в уголовном розыске — молодые, цепкие, как зараза, оперативники. Их теперь в специальных школах обучают.
— А где ты хотела, чтобы их обучали, в строительных техникумах, что ли? — с полным ртом спросил Димка.
— Да я не об этом, — вяло отмахнулась рукой Могила. — Пока не поздно, нам надо поживиться, а затем разбежаться в разные стороны и начинать жить.
— Что, завязать решила? Не рано ли? — спросил Прутов.
— Я считаю, что надо еще полгодика пошухарить, а потом затихнуть на время, пожить немного, а там видно будет. — Она повернулась своим костлявым телом к Корунову. — Вот ты, Вовка, сразу же когда немцы драпанули из города, что говорил? А? Забыл, небось? А ты говорил, что три-четыре года, пока неразбериха в городе будет, пошухарим, набьем карманы башнями да золотишком, обживемся шмотками и завяжем! Не так ли?
— Я не это имел в виду, — возразил Корунов, — когда я привел сюда Димку — а разговор происходил летом сорок четвертого в этой же хате, — то мы договаривались, что вместе три-четыре года полазим по городу, а затем разойдемся, как в море корабли, и каждый будет жить по-своему, как захочет. Лично я завязывать не думаю, может, реже на мокруху только буду ходить. А что касается краж, то, извините, мадам, подвиньтесь, завязывать не буду. Как ты считаешь, Димка?
Купрейчик внимательно следил за всеми, особенно за Могилой и Арихой, которых видел только дважды, и сейчас старался получше запомнить. Правда, он большие надежды возлагал сегодня на фотоаппарат. Купрейчик рассказал придуманную легенду о том, как ему удалось на вокзале украсть у какого-то офицера фотоаппарат, открыл его, и все увидели, что фотоаппарат без фотопленки. После этого Алексей, как бы дурачась, направлял фотоаппарат на присутствующих и щелкал затвором. Сначала все, особенно Могила, куражились, строили рожи, но потом привыкли к его шуткам и не обращали на «фотографа» внимания. Купрейчик вышел на минуту из-за стола и в другой комнате мгновенно зарядил фотоаппарат. Продолжая щелкать им, он смеялся, требовал от каждого сделать строгое лицо, чтобы получилось «солидное фото для личного дела в тюряге». В душе Алексей беспокоился, что снимки могут получиться нечеткими из-за слабого освещения. Поэтому он так усиленно и старался запомнить приметы Димки и Лидии. Когда Купрейчик отложил в сторону аппарат, то уже в который раз мысленно повторял приметы этих людей: «Димка: возраст — тридцать пять — тридцать семь, рост — метр семьдесят пять, лицо овальное, на левой щеке небольшая родинка, глаза голубые, узкие. Лидка: возраст под сорок, лицо худощавое, глаза черные, рост средний, одета в черную кроличью шубку, белый вязаный шерстяной платок».
Вдруг Купрейчик напрягся. Он услышал, как Корунов спросил у Лобьяновой:
— Лидка, что ты нашла у администраторши?
Лидка ухмыльнулась:
— У «подруги» моей? А вон, все в сумке лежит. — Она кивнула головой в угол, где стояла небольшая дерматиновая сумка. — Показать?
Лидка повернулась к Купрейчику, сидевшему с краю:
— Леха, подай мне сумку.
Купрейчик потянулся за обычной небольшой хозяйственной сумкой, взял ее за обе ручки и передал Лидке. Та раскрыла и начала выкладывать вещи на стол рядом с едой и спокойным голосом перечислять их:
— Два кольца золотых, сережки, тоже, видишь, из золота. Перстень мужской, не пойму только, где его достала незамужняя женщина.
— Она его вместо мужа в кровать ложила, — пьяно ухмыльнулся Прутов.
Затем Лидка вытащила воротник из чернобурки и перевязанный тесемкой бумажный пакет. Когда она развернула его, то все увидели, что там деньги. Прутов жадно спросил:
— Сколько?
— Мелочь, — небрежно махнула рукой Лидка. — Чуть более пятнадцати тысяч.
— Как ты с ней справилась?
— Нормально, как обычно. Она как была в комбинашке, так и осталась в ней.
— Смелая ты баба, — проговорил Корунов и запнулся. Неожиданный стук в окно враз всех насторожил.
— Может, женка? — пробормотал, вставая, Прутов. Он направился в коридор, а все остальные замерли в ожидании. В коридоре послышался шум открываемой наружной двери, и вскоре в кухню вслед за Прутовым вошел Драбуш, а за ним... сын Мани Жовель.
Купрейчик так растерялся, что даже имя парня забыл.
Драбуш был навеселе, он радушно поздоровался с каждым за руку и сказал Прутову:
