От логики Рамсфелда заплетается язык, но используемая им классификация до того логична, что его дважды цитировали на Всемирном саммите по вопросам эволюции в июне 2005 г., который проходил в Университете Сан-Франциско-де-Кито, на острове Сан-Кристобаль Галапагосского архипелага, где начинал свои исследования Дарвин. О мудрости Рамсфелда первым упомянул Уильям Шопф, палеобиолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, когда в комментарии к лекции о происхождении жизни спросил: «Что мы знаем? Каковы нерешенные проблемы? Что мы не сумели учесть?»
Креационисты и неспециалисты часто принимают два последних вопроса за признаки того, что в теории эволюции есть проблемы, того, что горячий спор о границе между известным и неизвестным означает ошибочность теории, или того, что наука – это уютный клуб, где собрания проходят для укрепления линии партии. Неверно. На саммите была представлена научная теория, богатая данными и гипотезами так же, как противоречиями и дискуссиями об известном и неизвестном.
Шопф, например, начал с известного: «Мы знаем общую последовательность происхождения жизни, от CHONSP [углерод, водород, кислород, азот, сера, фосфор] к мономерам, к полимерам, к клеткам; и мы знаем, что источник жизни был вначале одноклеточным микроорганизмом; и мы знаем, что РНК-мир предшествовал сегодняшнему ДНК-белковому миру. Мы не знаем точного характера окружающей среды на ранних этапах существования Земли, когда все это происходило; мы не знаем точного механизма некоторых важных химических реакций, которые привели к зарождению жизни; и мы ничего не знаем о жизни в мире до РНК». В связи с тем что мы не сумели учесть, Шопф отметил проблему, которую он назвал «силой притяжения к настоящему» – крайне сложно строить модели атмосферы ранней Земли и биохимии ранней жизни, потому что мы привыкли к сегодняшним условиям, и к тому же дарвиновский «маленький теплый пруд», возможно, объясняет происхождение жизни, а возможно – нет.
Подход Рамсфелда снова вспомнили в конце конференции, когда Патрисия Гауэти, эволюционный биолог из Университета Джорджии, высказалась в ответ на выступление Джоан Рафгарден, биолога из Стэнфорда. Рафгарден заявила, что дарвиновская теория полового отбора ошибочно утверждает, будто самки выбирают партнеров, которые более привлекательны и вооружены. «Люди удивляются, узнав, что животные нередко спариваются исключительно по социальным причинам и что у многих видов происходит смена половых ролей, когда самцы тусклы, а самки раскрашены и соревнуются за внимание самцов». Гауэти заметила, что Рафгарден права в определении исключений из дарвиновской теории и что есть множество неизвестных, и добавила, что со времен Дарвина мы многое узнали о выборе партнера и хорошо известном соперничестве.
Между этими рамсфелдианскими противоположностями пышно расцвел научный скептицизм. Линн Маргулис, биолог из Массачусетского университета, сказала, что «неодарвинизм мертв», поскольку «случайные изменения в ДНК сами по себе не приводят к видообразованию. Симбиогенез – появление нового поведения, тканей, органов, систем органов, физиологий или видов в результате взаимодействия с симбионтами – это основной источник эволюционного обновления эукариотов: животных, растений и грибов». Тимоти Уайт, палеоантрополог из Калифорнийского университета в Беркли, предположил, что его коллеги чересчур увлеклись разграничением видов, классифицируя ископаемых гоминидов. Найлс Элдредж, палеонтолог из Американского музея естественной истории, говорил о том, что прерывистое равновесие (представление о том, что долгие периоды стабильности видов перемежаются вспышками видообразования) лучше объясняет палеонтологическую летопись, чем градуализм, предполагающий медленные и равномерные эволюционные изменения.
Я приехал на конференцию с намерением рассказать о теории разумного замысла, и меня поразила кошмарная мысль: креационисты могли бы хорошо порезвиться, выдергивая цитаты из контекста в зале, где толпа эволюционных биологов спорит по конкретным вопросам. На самом деле все эти споры ведутся внутри теории эволюции, а не между ней и чем-то еще. Именно на границе между известным и неизвестным процветает наука.
67. Терпение и труд все перетрут
Прослеживание пути Дарвина на Галапагосах разрушает миф и показывает, как на самом деле происходят перевороты в науке
Одним из множества качеств, которые поставили Чарльза Дарвина в ряд величайших мыслителей в науке, было его невиданное упорство. Столкнувшись с обескураживающей проблемой в естественной истории, Дарвин взялся за нее и работал до тех пор, пока тайны не были раскрыты. Меткое описание этого качества дал Энтони Троллоп в своем романе в 1867 г.: «Нет ничего, что человек не мог бы вынести, если достанет ему терпенья… Терпенье и труд». Сын Дарвина Фрэнсис так рассказывал о нраве отца: «Упорство характеризует образ его мыслей даже лучше, чем настойчивость. Настойчивость едва ли выражает его яростное стремление заставить правду раскрыться».
Фрэнк Саллоуэй, историк науки из Калифорнийского университета в Беркли, обратил внимание на «упертый» гений Дарвина, пытаясь докопаться до правды о том, как Дарвин пришел к теории эволюции. Канонический миф гласит, что Дарвин стал эволюционистом на Галапагосах, когда обнаружил признаки естественного отбора в изменениях клюва вьюрков и панциря черепах в процессе приспособления каждого вида к условиям питания и экологии острова. Этот миф встречается повсюду, от учебников биологии до туристических брошюр, которые завлекают потенциальных клиентов возможностью посетить Мекку теории эволюции и пройти по стопам святого Дарвина.
В июне 2004 г. мы с Саллоуэем именно это и сделали: провели месяц, пытаясь восстановить славную тропу Дарвина. Саллоуэй – проницательный ученый, но я и не подозревал, что он так упорен в полевых исследованиях, пока мы не добрались до застывших потоков лавы на острове Сан-Кристобаль, где Дарвин проводил свои исследования. Упорство здесь – ключевое слово: экваториальное солнце палит нещадно, пресной воды почти нет, а от 70-фунтовых[58] рюкзаков с запасом воды подгибаются колени и довольно быстро начинает ломить спину. Прибавьте к этому удовольствию необходимость каждый день часами продираться сквозь сухие густые кусты – и романтика полевых работ быстро померкнет.
Но чем труднее нам было, тем упрямее становился Фрэнк. Он, казалось, наслаждался невзгодами, и это помогало мне лучше понять упорство Дарвина. В конце одного особенно тяжелого подъема по склону, напоминавшему лунный ландшафт, который Дарвин называл «кратеризованным районом» острова Сан-Кристобаль, мы повалились на землю в изнеможении, обливаясь потом. На языке Дарвина такая вылазка называлась «долгой прогулкой».
Эти острова пропитаны смертью. Скелеты животных разбросаны тут и там. Растений мало, и в основном это колючки. Высохшие и сморщенные стволы кактусов – точки на безрадостном лавовом поле с множеством острых выступов, страшно замедляющих передвижение. Многие нашли здесь свой конец, от потерпевших кораблекрушение в прошлые века до современных туристов, которым не сиделось на месте. Всего через несколько дней меня охватило глубокое чувство изоляции и уязвимости. Лишенные благ цивилизации, все мы близки к смерти. Воды практически нет, съедобных растений и того меньше: живые организмы влачат жалкое существование, да и то лишь те, которые за миллионы лет отбора приспособились к этим суровым условиям. Эти твари выживают благодаря адаптивной радиации[59]. Всю жизнь я наблюдал и участвовал в спорах между эволюционистами и креационистами, и здесь, на этих островах, мне стало поразительно ясно: сотворение разумным замыслом – полный абсурд. Почему же тогда Дарвин уехал с Галапагосов креационистом?
Легенда о Дарвине на Галапагосах – символ более общего мифа о том, что науку движут отдельные открытия типа «эврика!», за которыми следуют революционные разоблачения, а старые теории ниспровергаются под натиском новых фактов. На самом деле это не совсем так. Парадигмы питают восприятие. Саллоуэй обнаружил, что через девять месяцев после отплытия с Галапагосов Дарвин сделал такую запись в орнитологическом каталоге о своей коллекции пересмешников: «Гляжу я на эти острова, один в виду другого, с горсткой обитателей, везде есть эти птицы, чуть иные по некоторым признакам, но занимающие ту же самую нишу в природе, – и вынужден допустить, что это всего лишь разновидности». Похожие разновидности одних и тех же видов, а не эволюция отдельных биологических видов. Дарвин все еще был креационистом! Это объясняет, почему он даже не позаботился о том, чтобы записать, где именно на островах найдены эти вьюрки (в некоторых случаях помеченные неверно), и почему, как заметил Саллоуэй, эти птицы, теперь такие знаменитые, ни разу не упоминаются в «Происхождении видов».
