КАМОЭНС. В котором виолончель выводит всегда одну и ту же ноту?
Гийом, произнеся последние слова: «современное произведение», — застывает, побледнев.
Потом вертится в разные стороны на табурете. У него явно сильно бьется сердце. Наконец, он снова замирает. Внезапно впадает в ярость, но говорит совершенно больным голосом — астматическим, сиплым.
ГИЙОМ. Ну и ладно! Мы не будем его играть! Вам же хуже! Мы не будем исполнять мой квартет! (Садится в кресло.)
Пауза.
Все удивленно наблюдают за ним. Он с трудом поворачивается к Анжелике и смотрит на нее с отчаянием в глазах.
Наконец произносит почти угасшим голосом.
Мне его и не хватало, когда я сказал сейчас, что кое-что забыл. Я его потерял. Мой опус номер два.
Пауза. Анжелика отвернулась. Мильтон смущен, он не понимает, что говорить и что делать. Молчаливое движение.
Только Камоэнс, не спуская глаз с Гийома, внезапно добродушно восклицает.
КАМОЭНС. А, ну тем лучше. Тем лучше. Как камень с души свалился. Тяжелый, тяжелый камень. Прямо целая виолончель. Вот уж точно. Я доволен. Ах, как я доволен.
По молчаливому согласию снова принимаются играть 1-ю часть 12-го квартета (ор.127). Прерываются.
ВСЕ. Тише.
МИЛЬТОН. Кто тише?
КАМОЭНС. Ты.
АНЖЕЛИКА. Он!
МИЛЬТОН. Я?
КАМОЭНС. Я?
ГИЙОМ. Я? А она?
АНЖЕЛИКА. Я?
КАМОЭНС. Хорошо. Вот начнем сначала, и посмотрим. Два, три, четыре.
Играют. Прекращают играть. Молчат. Мильтон чихает.
АНЖЕЛИКА. Тут не так уж холодно.
КАМОЭНС. Огонь бы нам не помешал.
ГИЙОМ. Чтобы да, так нет.
КАМОЭНС. Камин. Тут можно где-нибудь устроить камин?
МИЛЬТОН. И что мы там будем жечь?
КАМОЭНС (простодушно приподнимает виолончель). Дрова. (Идет к комоду, на котором стоит бюст Бетховена, приседает перед ним и говорит.) Вот. (Поднимает глаза на бюст.)
Странно, в его биографиях упоминают, что у него были карие глаза и очень тонкие волосы, но никогда не пишут, была ли у него собака.
АНЖЕЛИКА. Зачем заводить собаку, когда сам отлично можешь быть собакой.
КАМОЭНС. Или кошка, которая согрела бы нас вместо огня в этом ящике.
МИЛЬТОН. Зато о лошади пишут.
ГИЙОМ. У меня от вас зубы болят. (Отходит и съеживается.)
МИЛЬТОН. У Бетховена была лошадь.
КАМОЭНС. Лошадью не согреешься.
МИЛЬТОН. Знаете, Камоэнс, я так чихнул, для вида.
КАМОЭНС. Тремя кошками в камине, всего тремя, ну пятью, в крайнем случае, если мамаша кошка входит в их число, можно обогреть целую квартиру.
ГИЙОМ. Я тоже знал одну лошадь, я тоже.
АНЖЕЛИКА. И я.
МИЛЬТОН. И я.
КАМОЭНС. И я.
ГИЙОМ. Почему вы вечно сводите меня на нет?
МИЛЬТОН. А что… Может, это была та же самая.
КАМОЭНС. Лошадь.
МИЛЬТОН. Что тут такого?
АНЖЕЛИКА. Он ею не пользовался.
ГИЙОМ. Кто?
МИЛЬТОН. Бетховен?
КАМОЭНС. Лошадью?
АНЖЕЛИКА. Да.
ГИЙОМ. И что дальше?
АНЖЕЛИКА. У меня была лошадка, но она оказалась мне мала. Мне было двенадцать лет, а ей два года, я из нее выросла. Кошки слишком маленькие. Моя лошадка была величиной с трех котят. (Может, чтобы самой согреться?) И я ждала. Она росла. Я тоже, но не так быстро. Все медленнее и медленнее, но тем не менее не настолько, чтобы снова стать совсем маленькой. (Я говорю совсем, потому что «маленький» не поясняет, до какой степени мелкоты остаешься маленьким — мне иногда кажется, я могла бы уместиться на собственной ладони, такая я была маленькая, «уместиться».) А она, на четырех ногах, не двигаясь, далеко обогнав меня по росту, стояла на зеленеющем лугу, так вот она, эта лошадка, в общем-то, почти сразу, тут же, благодаря траве, наверняка которую она поедала, превратилась в драгунского коня. В дракона с драгуном в седле. Это было еще во времена кавалерии. А потом уже танки пошли и прогресс. Конь вернулся с войны один, другана драгуна потерял. В тот день, когда я села на него верхом, он уже состарился. И не двигался с места. Дело было все на том же лугу. Стоял на четырех ногах, но не двигался. Не мог. Казалось, конь растет, до такой степени он не мог двинуться с места. А я все же оседлала своего конька. Но не могла я его ударить. И спустилась. Папа купил мне рожок. Ну, рожок. Потом моего коня съели, продав заблаговременно в мясную лавчонку на Монмартре, красную с золотом.
Отец схоронился почти сразу после. В наше время у детей нет лошадей.
КАМОЭНС. Ни лошадей, ни навоза. Даже шарики и ролики свои они теряют. У меня имелись кошки, но никогда не было лошадей. Даже одной лошади. Имелись — очень громкое слово. «Имелись»! Лошадь заиметь сложнее, чем кошку, наверное, потому что она больше. Как правило, больше самого глагола «иметь», судя по всему. Водились у меня вши, бывало. Бывало, болтали, и чего только люди не придумают, что у меня наличествовали и гонококки.
Смущенное молчание.
ТИРРИБУЙЕНБОРГ (возвращается, частично переодетый в пшюта). Дерзайте ушки на мушке, мушье, маземуадиль. Слушьте не ушом, а душом. Мьюзик прежде всего. Скрипки держайте слива, а не сбраво. На сердцевине, что так сильно стукает — слышьте вы? — сердцевина и струна (латинизмус) soursoum cordae, под скрипками из натюрельного дерева, ваша сердцевина или струна, душка скрипки, приструните малюсский кусачек древа, и он встрепещнет заедино с вашим сердцом, и струна его тоже трепещнет. И малый по малый, человек интимально трансформанется во что же? В скрипуна, мушье, маземуадиль. Ваша скрипка, вонзая струну вам прямо в сердцевину, воротит душу и метаморфует вас в скрипунов, целиком с ногов до зубей. И всяк, кто хоть раз скрипанет, так и помрает скрипуном в своей скрипке.
Мильтон разворачивает закуску.
КАМОЭНС. Закуска! Анжелика!
МИЛЬТОН. Одни банки, банки и ноты, а где банкноты…
ТИРРИБУЙЕНБОРГ (показывая на бюст). Пример! Бетховен! Людвиг ван Бетховен.
МИЛЬТОН(берет бюст Бетховена). Это бронза. Тоже банка. Знаете, что говорят? Бронзовых бюстов Бетховена наделали очень много. Так вот, считается, что в одном из них замуровали голову Бетховена, настоящую голову Бетховена, которая, кстати, отсутствует в его усыпальнице в Вене, что неподалеку от могилы Шуберта. Там все проверили, откупорили крышки, у Шуберта голова на плечах, а у Бетховена нет. Остается понять, в каком именно бюсте. Может, в этом. Уж больно он тяжелый.
КАМОЭНС. Но звучит глухо.
МИЛЬТОН. С тысяча восемьсот двадцать седьмого года! Глухо, как в яйце. В Японии мне посчастливилось познакомиться с одним яйцом, являвшимся полной противоположностью свежему яйцу. Впрочем, то яйцо на поверку оказалось китайским, ему было больше ста лет, там они выдерживают яйца веками, и сто лет спустя, когда оно превращается в изысканное угощение, какой-нибудь юный мандарин, кому есть на что, ведь стоит оно недешево, покупает такое яйцо и разбивает его. А в нем ничего нет, одна мелкая пыль. Яйцо практически пустое. Пыль является утонченным кушаньем, как говорят, — не знаю, глотают ли ее или нюхают, это не важно, а главное в этой истории — то, что невыеденное яйцо опустошилось само собой. Можно постучать по нему. (Стучит по бронзовому бюсту.) Звучит глухо. Голова, извините за выражение, иссякла внутри яйца. И заметьте, не выходя оттуда.
КАМОЭНС. Сказки. Гайдн говорил, что у него было несколько голов, сердец и душ.
ГИЙОМ. Это правда.
МИЛЬТОН. Наши головы, сердца и души.
КАМОЭНС. Сто тридцать второй!
ГИЙОМ. Часть третья.
АНЖЕЛИКА. Цифра?
МИЛЬТОН. Сто семьдесят.
ГИЙОМ. О нет, только не это… Ну ладно! Очень хорошо.
Играют. Потом один за другим прекращают играть.
Их собственная музыка доносится откуда-то сверху. Смотрят в потолок.
