– Неубедительно. Ладно, – сказал как отрезал, – пойдём глянем на твоего Цапандина. Ночи короткие стали…
Позёмка улеглась. Среди рваных низких туч проглядывался розоватый лунный отблеск. Черноусовский остров таинственно возвышался посреди остекленелого разводья. Ураганы и пурги отполировали это губительное место, а шаманы наложили на него своё табу. По старому поверью, на острове в час равноденствия злые духи Келе играют свои свадьбы, и горе тому, кто хоть одним глазом увидит этот неистовый разгул…
Шошин и Радзевич остановили упряжку в сквозняковой островной бухточке и, пробираясь сквозь цепкий тальник, поднялись к тому месту, где всего лишь два-три часа назад всё и случилось.
– Так ты говоришь, Цапандин? – почти насмешливо прошептал Шошин на ухо Радзевичу. – Здесь, да? – указал он на неглубокую развороченную лунку, выделявшуюся на ровном насте среди поредевших кустиков.
– Вроде бы, – неуверенно и тоже на ухо прошептал Радзевич, – это самое место.
– Беса рогатого ты грохнул, Иосиф, – Шошин потоптался вокруг… – Даже следа не осталось…
– Да как же это?..
– А так… Ты в Керетово подался, а сюда нагрянули ведьмы, подняли его вот из этой самой лунки и унесли проказника за рога в царственный покой коварного Келе.
– Да-а… – еле слышно прошептал Иосиф.
– Пошли, – Шошин подтолкнул Радзевича, – тут нечистое что-то, кто-то после тебя, по-моему, здесь был…
Не успели ревкомовцы выпить по кружке кипятку после ночной прогулки на Черноусовский остров, как в единственное оконце рубленки требовательно постучали. И на пороге появилась закутанная в пуховый платок высокая женщина. Следом за ней в избу вкатился молчаливый неприветливый Нелькут. Небрежно поколотил себя по бокам, сбивая с кухлянки снеговую пыль, протиснулся к раскалённой плите и подставил окоченевшие руки к огню. Евфросиния, это была она, неторопливо развязала платок, расстегнула овчинную шубу и устало опустилась на лавку.
– Эка куда вас загнали, – сказала, обращаясь к Шошину.
– Временно.
– Может быть.
– Прозябли?
– На дворе май, а метёт зло.
– Я вам кипятку налью? – предложил Шошин.
– Налей… – согласилась Евфросиния. Шошин снял с гвоздиков подвешенные над плитой кружки, разложил на тарелке потемневшие галеты. Извинился:
– А вот сахар кончился…
– Вижу, несладко живёте, – как бы между прочим сказала Евфросиния, по-хозяйски, без тени смущения рассматривая ревкомовское жилище.
– Из какого края путь держите, – поинтересовался Радзевич, – не блуждали?
– С таким каюром разве заблудишься? – скупо улыбнулась Евфросиния и приказала что-то Нелькуту глазами.
Нелькут быстро вышел, неслышно притворив за собою дверь.
– В посёлке скука, – продолжала Евфросиния, – да пьяные опостылели. Решила прогуляться. Весна!.. – Она опустила тёмные ресницы, помолчала и внимательно посмотрела на Волкова. Потом встала, поправила пышные волосы и подошла к нему. Присела рядом, ласково спросила: – Скрутила она тебя?
– Ничего, – ответил Ефим и попытался приподняться, но тотчас бледность разлилась по его лицу.
– На твоём лице, парень, всё написано… – Она ловко, как малого ребенка, приподняла Ефима, придерживая за плечи, поправила на ороне шкуры. Тут же незаметно сунула под них небольшой свёрток. – Теперь легче будет, а то всё сдвинулось. – И осторожно опустила Ефима на подушку. – Так удобнее?
– Спасибо, – раскраснелся Ефим.
– Ничего, поднимешься…
Нелькут вернулся с вместительным тымтаем. Корзина, сплетённая из лозы тальника, была полна доверху. Поставил тымтай на стол и занял прежнее место у печки. Евфросиния достала из неё куски вареного мяса, жареную рыбу, два круга хлеба, сахар, плитки чая, махорку, соль, спички и в самую последнюю очередь извлекла гранёную бутылку спирта. И всё это время почти не спускала глаз с Шошина.
Всё в ней оборвалось, как только увидела его. И теперь готова была разрыдаться. Так было обидно на свою незадачливую судьбу…
– Смотрю я на тебя, Гавриил Кузьмич, и не верю глазам своим… Ты ли это? И радостно мне, и страшно…
– Чай, не у края пропасти стоишь, Фрося, – тихо ответил Шошин, – чего же бояться.
– Сил моих не хватает.
– Да-а… – Шошин не находил слов. Он терялся перед этой красивой молодой женщиной и тоже не знал: то ли радоваться ему этой встрече, то ли опасаться…
– Вы, наверное, ошибаетесь, – пришёл ему на помощь Радзевич. – Дела и пути торговые велики, а Гавриил Кузьмич по торговой части большой спец. Землю исколесил из конца в конец… Возможно, вы его и заприметили на каком-нибудь аукционе. Торговые мы люди…
– Торговые?! – Фрося откровенно улыбнулась и отрицательно покачала головой. – Да разве вы похожи на купчишек?! Чудак-человек!.. Да Гавриил Кузьмич у моего отца на «Сишане» до тринадцатого года матросом плавал, а потом, как сошёл на берег в Анадыре, так по сей час и не встречала… Помнишь, Шошин, «Сишан»?
– Но я ничего не задолжал твоему отцу.
– Отец боялся тебя.
– Не знал…
– Считал тебя политическим.
– Отчего ж в полицию не донёс?
– Не желал лишних хлопот и осложнений со стороны полицейского управления и морского ведомства. Он ведь почти ни с кем не общался. Одна была страсть – деньги, деньги и деньги… В семнадцатом у нас «Сишан» отобрали, и полез отец к генералу Пепеляеву. Обида, видите ли, у него на Советы была за гнилой кораблик. Красная Армия и партизаны крепко поддали тогда господам офицерам. Они драпать, а мы, дураки, за ними… В какой-то деревне на ночлег остановились. Слышу сквозь сон, вроде как мать рыдает. Выхожу из закутка – боже мой!.. Отец на полу корчится, а молоденькие офицеры пыряют его штыками. Возле обезумевшей матери куча денег, и деньги те офицеры по карманам рассовывают… Чудом жива я осталась. Офицеры избу подожгли, а сами тягу, да не успели… Партизаны… Пепеляевцев перестреляли. Меня из горящей избы они тоже вытащили… Потом уже к Бочкарёву попала. Хотела руки на себя наложить, да нельзя: крещёная…
Фрося небрежно пододвинула бутылку, плеснула немного в кружку, проглотила жгучий спирт, поперхнулась…
– Вы вот смотрите на меня и думаете, небось: чего это атаманша расплакалась? Меня ведь тут атаманшей зовут. Ну какая я атаманша? Я обыкновенная баба. И никакого зла я никому в этой постылой жизни не сделала. И ты, товарищ, – посмотрела она на Радзевича, – не косись на меня. Да и потом в долгу ты у меня. Неумело наследил на Черноусовском. Однако не бойся. Цапандин не догадается, куда исчез его стукач. Правда, мерзкий он мужик, беспощадный… Ему скажи спасибо. – Евфросиния кивнула на Нелькута…
Взяла со стола кружку с недопитым спиртом, подержала в руках, будто согревая теплом ладоней, выпила, шмыгнув расслезившимся носом.
