— Прости меня, бэби. Я просто хочу сказать тебе, что чувствую себя виноватым, — услышала я голос Фрэнклина. Он тяжело дышал. — Но почему ты мне не сказала?
— Что не сказала?
— Но, милая, я же не такой идиот! Я ведь знаю твои сроки. Кто же массирует твой животик и спину раз в месяц, когда у тебя начинается, а? А ведь в этом месяце у тебя ничего не было, и вдруг здрасте-пожалуйста, эта инфекция! Почему ты мне не сказала?
— Побоялась.
— Чего? Чего побоялась?
— Что ты попросишь оставить его.
— Так ты не хотела от меня ребенка?
— Ну что ты несешь, Фрэнклин? Конечно, хотела, но посмотри на это серьезно. Можем мы сейчас заводить ребенка?
— Разве в этом дело? Мы же должны были хотя бы все обсудить вместе, разве не так?
— Так.
Он молчал, я смутно слышала какие-то звуки, похожие на радио.
— Фрэнклин, ты где?
— В бруклинском госпитале. Со мной на работе произошел несчастный случай, и я порезал подбородок. Мне должны зашить рану, но эти засранцы не спешат. Я, чего доброго, истеку кровью, пока они займутся мной. Будь я белым, мне бы уж давно все сделали и я бы уже пришел домой. Ладно. Я люблю тебя, бэби.
— Ты в порядке? Я тоже люблю тебя. Честное слово, я сделала это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я вообще не хотела этого, но решила, что у меня нет выхода. Прости, Фрэнклин. И не уезжай, пожалуйста. Жди меня. Я выхожу.
Я никак не могла найти кошелек. Наконец, как в полусне, я заперла дверь и вышла в темноту, с трудом передвигая ноги. В приемном покое я увидела Фрэнклина, который сидел, откинув голову на стену. Казалось, он не спал и не брился неделю. Рубашка была залита кровью, он прижимал к подбородку платок. От него разило спиртным.
— С тобой все в порядке? — спросила я, пристально глядя на него.
— Ничего страшного, не беспокойся. А ты как?
— Да я-то в порядке. Дай-ка я посмотрю, Фрэнклин.
— Да ничего особенного, обычная царапина. — Он так и не отнимал платка от подбородка.
Я пошла в регистратуру.
— Скажите, мисс, почему так долго нет врача? Мой муж истекает кровью. Это же „скорая помощь"! — Я ушам своим не поверила, назвав Фрэнклина мужем, но скажите, пожалуйста, как еще мне его называть?
— Его сейчас вызовут. Так вы его жена?
— Ну что-то вроде, — ответила я.
— Что это значит? Так вы жена или нет?
— Нет.
— Тогда подождите его здесь.
— Успокойся, бэби, — сказал Фрэнклин. — Все будет в порядке. — И он исчез за белой дверью.
Мне казалось, что я жду его целую вечность, а в голове вертелась только одна мысль: что он мне скажет, когда мы приедем домой. От этой мысли мне было не по себе. Хорошо бы нам обоим сделать вид, будто ничего не произошло, и жить, как прежде. Когда он наконец вышел, даже из-под бинтов было видно, как распух у него подбородок.
— Фрэнклин, сколько же швов тебе наложили?
— Немного.
— Ну ладно, пошли домой.
— Ты хочешь сказать, что у меня есть дом?
Я молча посмотрела ему в глаза, положила его длинную руку себе на плечо и обняла его. Мы шли медленно, и я чувствовала, что он всей тяжестью навалился на меня. Я не возражала.
10
Когда я открыл ключом дверь и с треском ее распахнул, то услышал, как Зора напевает песенку Билли Холидея:
Я бы хотела забыть тебя,Но ты здесь рядом.Мы встретились, когда любовь моя прошла,И каждый день я говорю тебе:Что нового, боль сердца моего?
Я понял намек.
Пять дней я пил не просыхая, чтобы забыть о проклятой больнице. А потом три дня таскал прогнившие балки, кирпич и всякий мусор, расчищая место для будущего парка. Сейчас от меня несет, как из помойки, потому что я только что закончил раскапывать старую канализацию, где ковырялся в диком холоде с крысами. И вот я прихожу сюда и что же слышу? Эту песню. Меня так и подмывало скинуть все эти вонючие тряпки и сунуть ей под нос: пусть знает, что такое „боль сердца моего". Нюхни-ка, чем пахнет любовь. Ты распеваешь песенки о разочаровании, дорогуша, а я стою по уши в дерьме день-деньской. Я бы все это и выложил ей, если бы гордость меня не удержала.
Я пытался стянуть ботинки, но внутрь набилась полузамерзшая грязь; и они никак не слезали. Пришлось снять перчатки и стаскивать их руками. Из-под ногтей сочилась кровь, лед на усах таял, и капли стекали мне на губу. А она, черт побери, напевает про боль своего сердца! Нет, только подумайте!
Когда я наконец стащил с себя промокшую одежду, Зора перестала петь. Первое, что бросилось мне в глаза, когда она вышла из комнаты, это ее новая прическа. На голове у нее теперь множество тонко сплетенных косичек. Но я не сказал ни слова, а просто уставился на нее. Не то чтобы мне не нравилась такая прическа, но меня уязвило, что она ни словом не обмолвилась о своих планах.
— Тебе нравится? — спросила она, вертясь на месте, чтобы я получше ее рассмотрел.
— Я не знал, что ты собираешься делать новую прическу.
— Я хотела сделать тебе сюрприз, Фрэнклин.
— Ну что ж, сюрприз так сюрприз.
— Тебе что, не нравится?
— Да нет, хорошо.
— Хорошо? Я истратила восемьдесят долларов, просидела семь часов, и все, что ты можешь сказать — это „хорошо"?
Когда я услышал про восемьдесят долларов, меня словно ошпарило. Я с трудом выжимаю пятьдесят шесть долларов, вкалывая целый день, а она швыряет восемьдесят на какие-то дурацкие косички!
— Разве ты сегодня не ходила в школу?
— Сегодня же День ветеранов.
Говорить не хотелось. У нее еще хватило терпения удлинить каждую косичку, и вся прическа стала длиннее. О, женщины, женщины! Этих косичек было не меньше двухсот, но мало того, на кончике каждой болталась блестящая бусинка. На самом деле это очень красиво, но мне не хотелось выказывать одобрения. Я пошел принять душ. Из ванной я услышал, как она опять запела эту чертову песню.
— Ты что такая печальная?
— С чего ты это взял?
— Потому что ты поешь такую грустную песню.
— По-моему, она не такая печальная, Фрэнклин. Разве чуть-чуть.
— Что сегодня на обед?
— Остатки спагетти.
Зазвонил телефон, и Зора сняла трубку. Мне никто не звонил, а если я снимал трубку, мне казалось, что я ее секретарь. Всегда звонила одна из ее глупых подружек, а так как говорить мне с ними было не о чем, я просто не подходил к телефону.
— Привет, дорогая. Нет. Я убегаю через несколько минут. На урок пения. В восемь? Где? Но, Порция, я только на часок, не больше. Мне завтра рано вставать. Мои ученики разучивают песню на Рождество. Почему ты так думаешь? О'кэй, о'кэй! Нет, нет, не задерживай меня — я не могу опаздывать. До скорого!
