Само собой щелкоперы коим не выдали пропусков уже возмущались — но ни царь ни министр не реагировали.
Процесс как положено в России гласный и открытый — а что не всем допускается придти — так Сенат он не безразмерный. Опять же не цирк и не театр — дело серьезное — еще «Синий журнал» и «Будильник» бы пожаловали…
Скамью подсудимых ограждали символические плюшевые канаты наподобие тех что используют в театральных залах. Кроме них подсудимых окружали жандармы при тесаках — но была еще некая невидимая грань что отделила этих еще формально свободных людей от прочего мира — и они это кажется, ощущали.
Публика впрочем больше смотрела не на них а на царя — сидевшего на верхнем ярусе. Сюда он прибыл без свиты — только с лейб-конвоем. Полковник Кауфман отобрал для ближней охраны лучших стрелков — у каждого в кармане шинели наготове французскийревольвер-самовзвод. Конвой дежурил также снаружи и в коридорах. Были само собой и филеры высматривавшие возможных заговорщиков — готовясь в любой момент взять типа с подозрительным свертком или портфелем. Но таких не было — да и агентура постаралась распустить слухи что царь на суд не явится — ибо намерен проинспектировать Кронштадт.
Но император не мог не придти на вынесение приговора — слишком много сил он потратил чтобы этот процесс состоялся — и слишком много от этого процесса зависело.
Родня подсудимых пришла конечно далеко не вся… Он заметил только жену барона Таубе виденную им раньше мельком — и при ней двое старших детей. Еще он отметил невысокую миниатюрную блондинку примерно за сорок и рядом — рыжеволосого юнкера. Это была незаконная жена генерала Черевина — вдовая купчиха Ксения Фарб, бывшая балерина — и с ней — её сын от генерала — признанный особым указом погибшего царя. Неподалеку от них подчеркнуто не смотря в их строну обмахивалась веером дама под вуалью — нынешняя метресса генерала графиня Радзивилл. Но взгляд Георгия остановился не на них а на чистенько хоть и бедно одетой старушке в платочке и черном салопе. Сидевшая на первом ряду она подслеповато смотрела на подсудимых. Как знал император, это была матушка одного из отцовских егерей чье имя он не мог вспомнить — потерявшая единственного сына. Муж ее — гвардейский унтер — погиб под Рущуком и прошение несчастной дошло до отца — и он приказал взять сына старого солдата на дворцовую службу — на беду как оказалось.
Но вот шум в зале смолк…
Из дверей совещательной комнаты в зал один за другим вышли члены особого присутствия и при их появления обвиняемые поднялись не ожидая слов пристава…
Председатель поднялся на кафедру и раскрыв бювар с золотым тиснением начал читать.
«По указу его императорского величества, и согласно резолюции Государственного совета — разносилось под куполом, — Правительствующий сенат, в особом присутствии в составе:
Господин первоприсутствующий: Гольтгоер, Михаил Фёдорович — Председатель Особого временного присутствия.
Господа сенаторы: Даневский, Пий Никодимович, Биппен, Николай Николаевич, Змирлов, Константин Павлович, Ренненкампф Константин Карлович, Бер, Дмитрий Борисович,
Делянов Иван Давыдович… В присутствии Гуссаковского, Пётра Назарьевича — обер-секретаря за обер-прокурорским столом в Первом департаменте Правительствующего Сената…
В присутствии присяжного поверенного Герке, Августа Антоновича защитника… Присяжного поверенного Плевако Федора Никитича… Присяжного поверенного Рейнгольда…
Да — у всех были правозаступники — новое время новые песни!
Лучшие петербургские адвокаты — умница Герке — не побоявшийся защищать первомартовцев, златоуст Плевако — только вот они не помогут.
…Заслушав обвиняемых и защиту и рассмотрев представленные доказательства…
…Рассматривал дело о товарище министра внутренних дел, генерал — лейтенанте Петре Александрович Черевине, дворянине Николае Андреевиче Кронеберге, дворянине Александре Петровиче Хлебникове, дворянине Владимире Александровиче Кованько, бароне Павле Павловиче фон Гане, адмирале Константине Николаевиче Посьете, инспекторе движения императорских поездов бароне Александре Васильевиче фон Таубе, главном инспекторе железных дорог тайном советнике бароне Кануте Генриховиче Шернвале, мещанине Иване Васильеве, преданных суду Особого присутствия на основании 998 статьи Устава уголовного судопроизводства…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
…Признал их виновным в том, — хорошо поставленным голосом излагал Гольтгоер — что они в продолжение времени до 17 октября 1888 года совершили ряд законопреступных деяний, как по сговору так и лично… Взор Георгия уперся в скамью… Слева направо девятеро — от старого и даже сейчас сановито выглядящего Посьета до упитанного человечка лет несколько за тридцати в сером сюртуке — железнодорожного «жучка» Васильева… Почти все пришли сами — кто то из под домашнего ареста — лишь привезенных из Харькова членов правления держали на «гауптической вахте» городского гарнизона.
Одного человека в этом ряду явно не хватает — коммерции советника Соломона Самуиловича Полякова… Вся машина гешефтов и надувательства была запущена именно им. Да уж — и в самом деле — фигура! Дела проворачивал — не хуже Панамы… Практически любимец деда — сын местечкового купчика-виноторговца из Могилевской губернии — можно сказать лично из рук Александра II получил концессию на строительство этой злополучной дороги… Говорят пронюхал о секретных царских резолюциях насчет жизненной важности ускорения строительства железных дорог, чтобы ликвидировать отставание Российской Империи в этой области. И чуть ли не на коленях пообещал что дороги будут стоится быстрее чем где то в мире… И ведь построил — всего за год и десять месяцев — почти три тысячи верст… Сколько золота на этом нажил — даже Победоносцев не знает… Одних пожертвований на школы больницы, народные училища богадельни — на два с лихвой миллиона сделал! На него чаще всего ссылались обвиняемые — «учинено по приказу господина Полякова» «Поляков поставил дело так…» «Мы ничего не могли против поляковских миллионов». Но его тут нет и не будет — он скоропостижно умер в апреле прошлого года — еще до аварии. А жаль… Впрочем — с судьями уже обговорено — дела покойника рассматриваться и вообще упоминаться не будут как и отсылки к его воле — там разве что для министерства финансов есть работа. Каждый ответит лишь за то что сделал сам…
…При этом суд признал, что вышеописанное повлекло тягчайшие последствия в виде трагической гибели Его Императорского Величества Александра III и смерти большого числа людей а также тяжкого увечья Его Императорского Величества Николая Александровича… — без запинки басил первоприсутствующий…
Когда с Кони обсуждали обвинительное заключение — возник вопрос — что делать с титулом брата — ныне вновь великого князя? Порешили, в конце концов что поскольку Николай формально считался императором с момента гибели отца — то судить следует за причинение увечий царю. «Все по закону господа! По закону — как вы хотели!» — зло произнес он про себя обращаясь то ли к виновным, то ли к находившемуся за стенами Сената обществу.
… Приговорил:
Бывшего Министра Путей Сообщения адмирала Посьета Константина Николаевича — к четырем годам заключения в крепости с лишением мундира, чина и наград…
Старик на скамье подсудимых непонимающе оглянулся на судей, потом на царя, как то жалко сцепил руки на груди… Неуверенно коснулся эполет словно хотел защитить их… По морщинистой щеке побежала слеза, исчезнув в бороде…
И Георгий ощутил острую жалость к этому старику вся честная многотрудная и образцовая жизнь которого была зачеркнута в этот миг.
…Главного инспектора железных дорог барона Канута Шернваля — к шести годам заключения в крепости с лишением мундира, чина и наград, а также всех прав состояния
Побледневший барон, кажется, готов был рухнуть в обморок… Нет — уже рухнул — однако конвоир имевший видать опыт в таких делах его аккуратно подхватил за воротник мундира и удержал стоймя.
…Александра Таубе — к шести годам заключения в крепости с лишением мундира, чина и наград, а также всех прав состояния
