Читаем без скачивания Оккультные корни Октябрьской революции - Валерий Шамбаров

Да, дошло уже и до таких парадоксов — решение о том, наступать или не наступать нашим армиям, принимали не русское командование и правительство, а союзники! То есть победившие заговорщики стали полными марионетками своих закордонных покровителей. Да ведь и стратегического значения наступление уже не имело. Потому что в договоренности, достигнутой при царе, речь шла о двойном ударе, на французском и русском фронтах. А наступление на Западе, начатое в мае, позорно провалилось с огромными потерями, чуть не привело к революции во Франции, там были солдатские бунты. Но французские власти навели порядок быстро — диктатурой, военно-полевыми судами, расстрелами. А об отмене русского удара союзники и слышать не желали. Раз договорились — извольте выполнять. И начало операции было намечено на 18 июня.

3 июня открылся I Всероссийский съезд Советов. А через три дня собрался ЦК большевиков вместе с представителями петроградских организаций и “Военки”, был заслушан доклад Подвойского, и большинством голосов было назначено выступление. На 10 июня. Поднять взбаламученную столицу, гарнизон, скинуть правительство и отдать власть съезду. Поставив его перед фактом. А при этом на победной волне самим занять господствующее положение в Советах. Однако большевики работали еще неумело. Сведения о подготовке получили широкую огласку. В Советах большинство принадлежало меньшевикам и эсерам, декларирующим патриотическую позицию. Правда, “партиотизм” они понимали весьма своеобразно, в сочетании с собственными выгодами (и эти выгоды оказывались на первом плане). Но в данном случае они сочли переворот вредным. И в ночь с 9 на 10 июня съезд принял решение — на три дня рабочим и солдатам воздержаться от каких-бы то ни было массовых акций.

Большевики попали в неудобное положение. Они-то намеревались поднять мятеж под лозунгом “Вся власть Советам!” — а получалось, что Советы запрещают такой вариант. В ту же ночь экстренно собрался ЦК. Не в полном составе, всего 5 человек. Каменев, Зиновьев, Ногин высказались против выступления. “За” были двое. Ленин и Свердлов. И Ленин подчинился большинству. Остался при своем мнении, что восстание нужно, но признал, что в данном случае оно был бы несвоевременным. Свердлов пристроился к нему в струю, и они при голосовании воздержались.

Надо сказать, что несмотря на эту позицию, Свердлов по-прежнему поддерживал вполне нормальные отношения с эсеро-меньшевистским руководством. И для него съезд ознаменовался очередным успехом — он сумел пролезть в состав Центрального Исполнительного комитета (ЦИК) Советов, то бишь вошел в руководящую структуру этой организации. А в день начала наступления, 18 июня, Советы организовали в Петрограде свои манифестации, оборонческо-патриотические (но и с политическими лозунгами). Любопытно отметить, что в манифестациях приняли участие и либералы — и колонна интеллигентов во главе с Милюковым маршировала… у окон британского посольства, демонстрируя свой “патриотизм” перед Бьюкененом! Точнее, демонстрируя свое низкопоклонство.

Можно ли после этого осуждать русских людей за ненависть к таким “патриотам”? И часть демонстраций и митингов все равно вылились в антиправительственные и антивоенные. С теми лозунгами и транспарантами, которые были заготовлены большевиками для отмененных акций 10 июня.

Небезынтересен и другой аспект. Чисто военный. Что же это за военная операция, о начале которой знает весь Петроград? Впрочем, и в армии дело обстояло настолько плачевно, что даже главнокомандующий Западным фронтом А.И. Деникин вынужден был специально допустить в газетах утечку информации о наступлении. Потому что знал — его войска в атаку не пойдут. И надеялся хотя бы таким “оповещением” удержать против себя вражеские дивизии, не дать перебросить их туда, где должен был наноситься главный удар. И действительно, вся операция на Западном фронте ограничилась артподготовкой. Те части и подразделения, которые все же выполнили приказ об атаке, не были поддержаны соседями, и их действия сразу захлебнулись. А многие солдатские комитеты даже и артиллерийским батареям, стоявшим неподалеку от их полков, стрелять запрещали. Чтоб не навлечь ответный огонь. То же произошло на Северном фронте.

А главный удар наносил Юго-Западный фронт силами 7-й и 11-й армий. Вспомогательные удары возлагались на 8-ю, 3-ю и Особую. Но в наступление перешла только одна армия, 8-я. Еще сохранившая остатки былых брусиловских традиций и память о победах. Да и командовал ею энергичный Л.Г. Корнилов. И вот тут-то выяснилось, насколько победоносным должен был стать удар русских армий в 1917 году, если бы не революция. Даже одна, не поддержанная никем 8-я армия прорвала неприятельстие позиции, взяла Галич и Калуш, захватила 37 тыс. пленных и вышла на подступы к Львову. Увлеченные ее успехами, активизировались и другие армии фронта, 11-я и 7-я. Тоже двинулись вперед. И Австро-Венгрия обращалась к Германии, умоляя даже не о помощи, а о спасении. Считая, что все пропало! Но прочие участки фронта остались пассивными, и немцы без труда сняли оттуда несколько дивизий, сосредоточив их для контрудара.

3 — 4 июля начались германские контратаки. И в это же время вспыхнуло восстание в Петрограде. Организация этого выступления представляет собой весьма запутанную историю. Хотя ЦК большевиков принял решение об отмене выступления, но какие-то силы в партии действовали вопреки данному постановлению. Очевидно, действовал Свердлов. Не исключено, что с тайного благословения Ленина. Именно на эти дни была созвана II Петроградская конференция партии. Но независимо от большевиков действовали и троцкисты, подталкивая к мятежу. И началось. С оружием в руках выступил пулеметный полк, за ним — еще два полка, бронедивизион. Забастовала часть заводов. Поднялся Кронштадт, послав в столицу 6 тыс. вооруженных моряков. Свердлов, Подвойский, Невский, Слуцкий выступали с балкона дома Кшесинской, возбуждая народ речами. В ночь на 4 июля ЦК большевиков вместе с Петроградским комитетом партии, частью делегатов конференции и “Военкой” принял решение — что раз уж выступление начато, надо его возглавить. Ленина при этом не было, он приехал позже. Но сразу присоединился к руководству восстанием.

В свидетельских показаниях, собранных потом Особой следственной комиссией правительства, отмечалось: “На балконе особняка Кшесинской находилось несколько человек, и среди них член ЦК Свердлов… Через несколько минут на балконе появились Луначарский (еще троцкист — прим. авт) и Ленин. И первым Свердлов обратился к подошедшим ко дворцу Кшесинской матросам и солдатам с небольшой речью. Приветствуя кронштадтцев от имени Центрального Комитета партии большевиков, Свердлов указал, что Центральный Комитет никогда не сомневался в том, что в исторические минуты авангард русской революции — истинные кронштадтские революционеры — придут на помощь петербургскому пролетариату…” Дальше он предоставил слово Ленину, но фактически продолжал руководить действом у особняка, регулируя, чтобы одна группа матросов и солдат послушала речи, потом отошла в сторону и дала место другой.

Однако мятеж был организован плохо. Шел вразнобой. Четкого плана, судя по всему, не существовало. Очевидно, сказывалось и то, что его инициировали разнородные силы. Пулеметчики выступили 3-го, а штурмовой отряд из Кронштадта прибыл только 4-го. А у правительства еще нашлись боеспособные части, готовые встать на его защиту. Юнкера Владимирского училища, несколько казачьих полков, отдельные роты гарнизона. И даже столь ничтожных, по сравнению с 200-тысячной массой повстанцев, но решительных и сплоченных сил оказалось достаточно. К Таврическому колонны бунтовшиков не пропустили, на Садовой встретили огнем. И они покатились прочь. Атаку мятежного дивизиона броневиков отбили демонстрационной вылазкой учебных, невооруженных машин с фанерной броней. Уже 5 июля выступление было подавлено. Всего в ходе восстания погибло 56 человек.

А на фронте дело обернулось полной катастрофой. В результате германского контрудара по разложившейся 11-й армии наступавшие русские войска в панике побежали, бросая оружие, сминая тылы и резервы. А едва обозначился прорыв, побежали и 8-я, 7-я армии. Быстро разваливаясь, превращаясь в толпы дезертиров и мародеров. Немцы быстро вернули утраченную территорию и погнали русских дальше, захватив ряд городов, массу трофеев и пленных. Керенский, примчавшись с фронта, потребовал 6 июля “установления полного правительственного контроля над армией”. А Петроградский Совет ответил, что согласен предоставить такие полномочия — но в обмен на немедленное (а не после Учредительногл Собрания) провозглашение республики и решение аграрного вопроса в пользу крестьян.

Во здорово, а? Не считаете? Военный министр во время войны выпрашивает контроль над армией! И ведет по этому поводу переговоры с непонятным самозваным органом! Который выставляет ответные претензии. В это же время министры Терещенко и Церетели повели переговоры с украинской самостийной Радой — о признании самостийности в обмен на поддержку на фронте “украинских частей”. Пошел раздрай. Председатель правительства Львов ушел в отставку, уступив свой пост Керенскому. Будто этот пост был личным имуществом Львова. А переговоры с самостийниками возмутили либералов. Они-то, напомню, были за “сильную” демократическую Россию, распад их планам никак не соответствовал. Ну что ж, дело ограничилось тем, что и либералы ушли в отставку. А Керенский своей волей сформировал третий кабинет Временного правительства, где из 15 министров было 9 социалистов.