Читаем без скачивания Белая дыра - Николай Веревочкин

Точнее, с неба спустился. На вертолете.

Вот у кого над головой колесо так колесо!

В хозяйском нимбе, как в резиновой лодке, вся его свита могла уместиться вместе с охраной.

И как только человек с такой чернотой всю жизнь проходил? Дышать ведь рядом нечем.

Хозяин первым на новостаровскую землю ступил. Следом кто помельче повыпрыгивал: министры, охрана, местное начальство, хвост поджавши. И ни одного светлого человека. Колесо на колесе, одно больше другого. Правда, до хозяйского далеко.

Последним из вертолета вышел невзрачный человечек — Жоба Жобович Шнурский и скромно попытался затеряться в задних рядах свиты. Однако сделать это было невозможно: черный нимб над его неряшливо плешивой головой был больше круга вертолетных лопастей.

Псы не то что завыли, а натурально зарыдали.

Новостаровцы ахнули и тут же пригласили Хозяина вместе со свитой в обчественную баню. Однако Хозяин, будучи закоренелым демократом, посчитал, что баня — это уж слишком демократично. Другими словами, об авторитете забеспокоился. Какой авторитет может быть у человека после бани? Тем более обчественной. Разденешься, глядь — а по сравнению с другими авторитетами, твой-то не так уж и велик.

Пришлось гостей немытыми по Новостаровке водить.

Поддернуло начальство штаны, галстуки подтянуло, руки за спины заложило, животы выкатило и гуськом за Хозяином засеменило новостаровскую жизнь инспектировать. Нимбами туда-сюда крутят, ахают. Нимбы друг о друга трутся, искрят. Вони-то, копоти, шороху! Жоба Жобович далеко сзади идет. Черное сомбреро уж и в улицу не вмещается, а с каждым шагом все больше становится.

Посмотрели, что показали. В школу на дно Глубокого, само собой, не повели. Там ребятишкам учиться, зачем же атмосферу портить.

Избранный народом Хозяин остался очень доволен результатами своей государственной деятельности. Грозя новостаровцам пальцем, он долго говорил об успехах реформы на примере их родного села, о просторе для частной инициативы и еще более светлых перспективах. Но закончил как-то странно: «…а налоги платить надо».

И сразу же после этой загадочной фразы вознесся в небеса вместе с сопровождающими его лицами и другими частями тела.

Долго еще в деревне стоял запах паленого, долго еще волновались охрипшие собаки и зажимали носы новостаровцы. У многих и на следующий день в горле першило.

— Ну, мужики, теперь держись, — запаниковал подозрительный Дюбель, — теперь обложат, как медведя в берлоге. Черт его принес! Подальше от царей — голова целей…

Едва распрощалась Новостаровка с бандитами и начальством — новые гости.

— Гражданин Неляляев? Тритон Охломоныч?

Красивое слово «гражданин», да отчего-то мало кто его любит. Скажут, как ведро холодной воды выльют. Пусть уж — господин. Хотя… Господин мужик в фуфайке… Нет, «товарищ» как-то проще. А лучше совсем без титулов: Тритон Охломонович. Можно добавить — уважаемый. А можно и не добавлять. Дело не в обращении, а в том, кто к тебе обращается.

Перед Охломонычем стояли три штатских человека, одетых и причесанных без изъяна. Три близнеца, если не брать во внимание их харизмы, а смотреть со спины. Харизмы непохожие, а выражения одинаковые: глаза холодные, недоверчивые, прищуренные, рты, как бритвой прорезаны, между бровей складки. Над головами одинаковые черные нимбики. С колечко сигаретного дыма. Но плотные. Такие мужики в витринах стоят. Только те, что в витринах, не такие коренастые и толстошеие, да и глаза у них не такие стеклянные.

Нет, лучше чтобы такие аккуратные люди вообще о тебе не знали. Ничего хорошего, если они к тебе обращаются. Особенно если вежливо. Вроде и не виноват, а хочется оправдаться. В первую же норку юркнуть и не шуршать.

— Ознакомьтесь, — протянул один из близнецов бумагу.

Бумага была такая белая, с такой четкой и большой печатью, с такой яростной, молниеподобной подписью, что Охломоныч на некоторое время лишился навыков чтения. Буковки, как букашки, зашевелились, забегали.

— Чего тут такое?

— Нам поручено изъять вашу иномарку.

— Чего ради?

— Ради государственной безопасности.

Есть такие четкие формулировки, против которых трудно вот так сразу что-то возразить, как бы глупо они ни звучали. Особенно убедительны нелепости из уст таких аккуратных ребят со стриженными под ежа крепкими затылками.

Конечно, Охломонныч растерялся.

Да и кто бы на его месте не растерялся, встретившись с тремя говорящими танками.

Выглянул Охломоныч в окно. Мама родная! Чечня, натурально, Чечня. Дом в кольце ниндзей. Все в масках, автоматы без прикладов. Ботинки на толстой подошве одинаково зашнурованы. В камуфляже. Хотя зачем в деревне камуфляж? Только демаскирует. Над дынями касок — маленькие нимбики. У рядовых — с обручальное кольцо, у сержантов — с бублик, у прапорщика — с крышку унитаза. На улице, куда въезд транспорту запрещен, автобус стоит и трейлер с краном.

Струхнул Охломоныч.

Однако внутренний голос не дрогнул. Не смутили его суровые люди.

«Отдай им жука», — советует с легким презрением.

Удивился Охломоныч такой щедрости. А внутренний голос настаивает:

«Отдай, отдай. У людей приказ. Приказ надо выполнять».

— Да хрен им, а не жука! — возразил Охломоныч внутреннему голосу и изымателям.

«Ох, и упрямое же ты существо, Охломоныч, — вздохнул внутренний голос, — Ну, не отдавай. Все равно заберут».

И действительно — забрали.

Даже расписки не оставили, не считая синяка под глазом.

Ни один лауреат премии в области современной литературы не осмелится воспроизвести то, что кричал Охломоныч вслед увозящим жука. Таланта не хватит. Но ребята в автобусе сидели прямо, и ни один из них даже не оглянулся на разъяренного мужика.

«Ну, наорался?» — сочувственно спросил внутренний голос, когда автобус и трейлер с конфискованным жуком покинули пределы пузыря.

Хотел Охломоныч в ответ промолчать с презрением, но беда в том, что проигнорировать внутренний голос совершенно невозможно. Он же мысли читает, как газету. А там было чего почитать.

— Ладно — страну отняли. Подавитесь! Ладно — обезработили. Проживем! Так им мало. Они, падлы, еще и чужую мечту прихватили! И как только не лопнут, суки? Жрут, жрут — все подряд. Кажется, все разворовали, воровать-то нечего, а все воруют, воруют, воруют…

Это Кумбалов на помощь с вилами подоспел.

Главное — вовремя.

— Надо, Охломоныч, народ поднимать. Пора с этим беспределом кончать.

— Давай, поднимай, — равнодушно согласился перегоревший к тому времени Охломоныч.

Но больше всех ерепенился Дюбель, ближайший сосед, видевший безобразную сцену экспроприации экспроприированных из-за плетня.

— Я тебя предупреждал, Охломоныч! Говорил же: заберут машину. Говорил?

— Говорил, — соглашался Охломоныч.

— Что же ты едалом-то щелкал? Надо было отгородиться, чтобы не только муха какая, но даже гнус не пролетел.

— Надо было, — соглашался Охломоныч.

— На крайний случай мог же ты спрятать машину?

— Да, надо было спрятать, — отстраненно говорил Охломоныч, на глазах старея лицом.

— Ты башкой-то не кивай. Башка она не для кивания приделана. Башкой думать надо. Они же в твоей машине ковыряться начнут. Так? Ни хрена не наковыряют, за тобой приедут. Тебе самому прятаться надо.

— Я в Бабаевом бору такие места знаю — по болотам, по болотам, зигзагами, — сказал лесник Педрович. — Шаг влево, шаг вправо — и га, га, га!

— Зачем мне теперь прятаться? — спросил Охломоныч таким тоном, что омолодевшая бабка Шлычиха всхлипнула, а вслед за ней запричитали остальные новостаровки. Даже практически всегда веселый Митрич слезу пустил.

Всю ночь Охломоныч ходил по огороду, как пес по проволоке — туда-сюда, туда-сюда, шепотом ругая себя за беспечность, а иногда и пребольно ударяя кулаком по собственному затылку. Время от времени он надолго замолкал, но вдруг, внезапно остановившись, плевался и изрыгал из уст своих яростный мат. Под утро смотал бельевую веревку, перекинул через плечо и пошел в Бабаев лес к заветной березе, до которой вела дорога, разрисованная спелой земляникой.

Удивительно красива и спокойна была в этот час Новостаровка, заливаемая ровным светом еще невзошедшего солнца. Птицы пробовали голоса, кукушка печально считала чьи-то года, глубоко дышало озеро. Хорошо. В такое утро и умирать не хочется. А надо.

Однажды почувствовав себя Богом, невыносимо жить бессильной тварью, неспособной творить чудеса.

Идет Охломоныч к березе зигзагами, по всем переулкам и улицам, останавливаясь у каждого дома. Постоит, повздыхает и дальше топает.

Особенно долго стоял он у крайнего, своего любимого дома рыбака Мудровича. Не было такого жилища во всем мире. Это был живой, вечнозеленый дом-дерево. Дом на вырост. Проходят годы, а он растет себе потихоньку. Семейство прибавляется — появляются новые ветви-комнаты. Этот дом был специально придуман для Мудровича с Мудрихой, чрезвычайно плодовитой пары. Что ни год — новый мудренок. А то и два.