нет больше денег, я за этот рубль готов продать тебе меньшую собаку, а в придачу подарю тебе и остальных. Думаю, ты будешь доволен покупкой. Как ты уже слышал, первую собаку зовут Беги-неси-есть, среднюю — Растерзай, а самую большую — Ломай-железо.
— Сдается мне, батюшко, — сомневался я. — Что ваш Растерзай-то подуздоват. Да-с.
Но тщетно я отказывался, оправдываясь отсутствием денег — отставной чиновник норовил уже подарить мне борзых.
Спас меня слуга, вернувшийся с кухни с известием, что барин велели водки более не давать. Мои собеседники более ни о чём не могли думать (кроме русской литературы, разумеется).
— Умер ли русский роман? — сказал я тогда внушительно.
Городские гости переглянулись и тут же вцепились друг другу в волосья. Я поразился этой экономии (ведь обычные люди только начнут с романа, потом перейдут на нравственность, затем — к личностям, наконец — к долгам, и только потом примутся драться) — а тут дело было налажено без лишних реверансов.
И я пошёл на конюшню, где, по слухам, собирались сечь одного слепого за воровство вязаной шали.
Не пора ли домой?
17 сентября 2008
История про возвышенное
Поехал в Пустынь. (Я езжу туда ежегодно, чтобы очистить душу и помыслы).
Ехали долго, в дороге постились и читали молитвы. И вот, наконец, престарелый лодочник перевез меня под стены монастыря. Солнце на миг заиграло на стенах, вспыхнули золотом и серебром купола.
Я задумался о России — коротко и тревожно. Там, за стеной, молилась о моем народе монашеская братия, а я трудился в миру.
Таково было мое послушание, и только на Страшном суде станет ясно, кто более преуспел в деле духовного окормления. Ко мне вышел настоятель. Я знал отца Януария лет двадцать — ещё с университетских времен.
Мы прошли в трапезную, где нам подали стерляжью уху, кулебяку и лохань малосольных огурцов.
Заговорили о высоком.
— Знаешь ли ты, — спросил меня мой прежний товарищ по пирушкам, а ныне святой отец, — каковы три идеальных общежития?
Я вспомнил наше студенческое братство, но отец Януарий только погрозил мне пальцем:
— Это рай до грехопадения, первые общины апостольских времен и…
Тут он остановился, будто давая мне шанс показать всем известную образованность.
— Ноев ковчег? — продолжил я, все же ироническим тоном, чтобы если что, превратить ответ в шутку.
Отец Януарий скривился:
— Сто лет звал Ной людей, а пришли одни скоты. Нет, это наша Пустынь времен первых старцев.
Я восхитился его мудрости и решил записать эту фразу, чтобы потом выдать за свою.
18 сентября 2008
История про визит к графу
Для начала оказалось, что я простыл в бричке. Как не уверял меня Селифан, что все образуется, ничего не образовалось, а я очнулся на постоялом дворе, с больным горлом, в окружении странных своих попутчиков. один отобрал у меня заячьий тулупчик, другой пожурил за меня мою няньку, третий обещал мне неприятностей. Скрасили мое одиночество три прелестницы, что заглянули ко мне узнать столичные новости, как то — носят ли нынче с фестончиками, или больше с рюшами.
Я было захорохорился, как вдруг посмотрел на себя со стороны.
Да и про воланы я был мало осведомлен.
Прелестницы засмеялись (о, эти небесные колокольчики!), впорхнули в свое ландо и исчезли.
Весь день провел в каком-то странном забытье.
Оттого отправился на спектакль, что давали у графа в летнем театре. С любопытством осматривал я амфитеатр, наподобие греческого, что был раскрашен желтым и черным — с намеком на госудаственный флаг.
Сперва я чуть не заблудился в древних руинах, которые еще помнили крепостной театр при прежнем графе.
Ходили слухи, что часть актрис старик взял в жены, а оставшиеся с горя утопились в пруду.
Я это решительно отрицаю — пруд мелок, в нем и курица не сумела б утопиться.
Впрочем, началось представление.
Что меня неприятно поразило, все актеры были немцы. И начальник над ними тоже был немец. И пьеса была немецкая, с ужасным названием, что-то вроде Enebeneresskwintermintergess. Рассказывала она об одном несчастном, что решил бросить семью и претворился мертвым. Тут было все немецкое филистерство — бесконечные разговоры о наследстве, деньгах и отвратительное судебное разбирательство, когда фальшивого покойника поймали и свезли в штадткомиссариат.
Над креслами кружились сухие березовые листья, время тянулось как в карауле, ржали лошади на конюшне, будто напоминая нерадивым актерам, куда они могут отправиться.
Я думал тишком скрыться в кустах, но вдруг заметил тех трех младых прелестниц, что видал давеча.
Они слушали пиесу так, будто стояли у аналоя.
Ужас! Мало того, что я не смог вчера поддержать разговора о воланах, рюшах и фестончиках, так и вовсе окажусь неотесанным болваном, чуждым искусства!
И с постным лицом просидел до финала, когда герой, проявив хоть что-то человеческое в своей арифметической немецкой душе, застрелился.
Зрители, толпясь, стали расходиться, я бросился к тому краю амфитеатра, где видел троих наяд, но… Но тут…
Мне признаться, было неловко после вчерашнего. Казалось, что все ужу знают о моей встрече с этим ужасным человеком. Я велел Петрушке поставить мне кресло в саду под яблоней и решил, что как и всякий отставной поручик, проведу день за чтением античных классиков.
Не тут-то было! Едва я открыл первую страницу Овидия, передо мной возникла дама.
Она сурово посмотрела на меня и вопросила:
— Отчего погибла береза?
Я стушевался.
— Вы мужчина, вы и ответьте, — продолжала незнакомка.
Я промямлил что-то про кавказскую войну, старые раны… Незнакомка была неумолима и обрушила на меня целый ворох обвинений. Речь шла о березе, что росла в обнимку с дубом в графском парке. Деревенские свадьбы останавливались у этого места и рассматривание двух столь разных дерев, растущих купно, служило жителям поводом для вполне языческого пьянства. Дама нависла надо мной, смущая мой дух одинокого путешественника. Здесь было все, буквально все. И сапоги для верховой езды, и шапочка. И,разумеется, хлыст. Словом, это была не женщина, а мечта поэта.
Внезапно она распрямилась и, смотря куда-то мне за спину, закричала:
— А вы, мужчина… А вам — жалко березу?! Я к вам обращаюсь!
Тщетно я пытался объяснить гостье, что хоть Петрушка и мужчина, и часто просто обуреваем страстями, но чувства поэтического лишен напрочь.
Сам Петрушка дико вращал глазами, и вдруг опрометью бросился из сада.
Дама кинулась за ним.
Я же остался забыт под яблоней, причем два яблока тут же пребольно ударили меня по голове.
Впрочем, никакого пороха я не
