Катя набросилась на работу так яростно, потому что у нее после почтальонши было только будущее. Тамара Ивановна сказала, что это даже хорошо. Что в жизни каждого человека должны быть ножницы в будущее. А Костик не согласился. Он сказал, что ножницы в будущее – это ампутированное прошлое. А Тамара Ивановна ответила, что чья бы корова мычала.
В швейцарской клинике в Катю влюбился таксист-художник. Два инфаркта. Гипертоническая болезнь. Атеросклероз сосудов мозга. Рей.
– Как Брэдбери, – сказала Катя по телефону.
– А кто это? – спросила Тата.
– Мне помолвиться? Или сразу сказать «нет»? – спросила Катя.
– Мамочка, – сказала Тата и заплакала. Тата была беременная и легкая на слезы.
Но Катя сказала таксисту-художнику решительное «нет» и вернулась домой. Швейцарский Рей приехал через два месяца и объявил режим ожидания. Таксист-художник – это профессия, которая не боится государственных границ. Такие люди везде нужны. У почтальонши, кстати, тоже не было проблем с работой. И если бы не варикозное расширение вен, она бы взяла участка три-четыре, а так взяла всего два. Два участка она могла совмещать не только с венами, но и с поддержанием идеальной чистоты жилища. Гости покорно неловко снимали обувь (так им и надо!) и удивлялись, откуда у почтальонши такие чудовищные казенные формулировки – «пища, жилище, водные процедуры, отход ко сну»… Многие почтальоншу боялись. А Рея как-то сразу полюбили. Хотя в его квартире тоже был идеальный порядок.
Тата родила девочку Лену и стала воспитывать ее строго: закалять, бросать голую в холодную ванну, кормить по часам, укладывать спать в отдельной комнате и сажать на горшок. Катя и Костик пришли в ужас.
Пришли в ужас – и сразу баловать. Катя и Костик принесли с собой обогреватель (два), выбросили горшок, разбили термометр для ванночки (два), а температуру воды оценивали локтем. Они поставили ширму и по очереди спали прямо в Лениной комнате. Ночью они ее кормили. Днем – сразу после работы – они гуляли с ней пять километров, постепенно увеличивая длину дистанции до семи, десяти, а потом и пятнадцати.
Когда Лене исполнилось полгода, Татина квартира была покрыта ровным слоем научных статей, погремушек, молочных смесей памперсов, карандашей для раннего развития. Лягушка и Гусик, а также мы с братом, поменяли гнездовье. Лягушка и Гусик поселились на ковре, чтобы Лене было удобно между ними ползать, а мы – в комнате, объявленной гостиной.
Муж Таты сначала думал, что ему лучше повеситься. А когда Катя и Костик ушли (Катя – к Рею, а Костик – к почтальонше), потому что Леночку сдали в ясли, сразу организовал второго ребенка. Получилась тоже девочка. Тая.
Катя говорит, что муж Таты оказался на редкость хорошим, абсолютно невменяемым нашим человеком. Но Катя им не гордится. У нее в глазах живет боль. Хотя зубы почтальонше она все-таки сделала. Но Костик теперь почему-то им не рад. «Седина в голову, бес в ребро!» – строго говорит Катя, когда Костик обнимает ее за плечи. Говорит строго и сбрасывает руку.
Но у нас есть план. У меня и у моего брата. План такой: в ближайшее время еще одного ребенка родит Тата. Ее муж не против. А потом на вахту вступим мы. Если каждые два года мы будем рожать по одному ребенку, то на десять лет Катя с Костиком домом будут обеспечены. Мы договорились первый месяц воспитывать детей строго. И взяли кредит на покупку соседней квартиры на площадке. Стул из Барселоны для этой квартиры у нас уже есть.
Тамара Ивановна план одобрила.
А Андрюшечка из нашей жизни исчез. Один раз, когда Костик уже поставил ширму в Леночкиной комнате, Андрюшечка позвонил почтальонше. То есть он, конечно, хотел позвонить Костику – договориться о котлетах, концерте и покупке машины к юбилею. Но Костика не было, а мобильный телефон в Леночкиной комнате он всегда выключал. Почтальонша, почти не выслушав Андрюшечку (он успел только о парной говядине и о том, что пора покупать новый кий), сказала ему страшное.
Катя меня убьет, если увидит, что я знаю такие слова. Но было как было. Почтальонша сказала:
– Иди на хуй!
– Как? – задохнулся Андрюшечка.
– Как все, придурок, – сказала почтальонша.
Дальше (она сама рассказывала Тамаре Ивановне) почтальонша сообщила Андрюшечке, сколько ему лет. Он не поверил. (Когда мне будет пятьдесят, я тоже не захочу в это верить.) Потом эта злая женщина спросила, сколько лет трудового стажа имеет «это чувырло». «Чувырло» сказало, что это не имеет значения, но их, этих лет, целых пять. «Обалдеть!» – сказала почтальонша (только в более грубой форме). Андрюшечка обиделся и сказал, что Костик всегда списывал у него лекции по анатомии. И если бы не он, Андрюшечка, с его красивым, округлым, каллиграфическим почерком, то Костик никогда бы не стал тем, кем стал. И что котлеты есть лишь малая толика того, чем Костик может ему отплатить. Тем более что мама Андрюшечки, когда была жива и заведовала кафедрой фармакологии, кормила и Костика, и Катю борщом и никогда не попрекала куском хлеба. Когда Андрюшечка сделал паузу (наверное, чтобы набрать в грудь воздуха), почтальонша снова сказала свое короткое и емкое, за повторение которого Катя меня убьет.
Но Андрюшечка не сдался и в «третий раз закинул невод». И теперь он – почтальон. Практически самостоятельно обслуживает два участка. Но трудовой стаж ему не идет. Потому что кто-то опять украл у Андрюшечки паспорт, а на всех вновь сделанных фотографиях он получается некрасивым и на себя не похожим. Тамара Ивановна думает, что он просто стесняется быть почтальоном. И поэтому – паспорт.
И Рей. В свободное от газет время Андрюшечка работает у Рея натурщиком. Скоро весь мир его узнает в лицо или по фигуре. Или по тени, которую эта фигура еще отбрасывает. Как раз сейчас Рей работает над инсталляцией. Название ее еще не придумано.
НОЧЬ НАКАНУНЕ РОЖДЕСТВА
С Днем Рождения, Господи.
Понимаю, что мой голос сейчас сильно диссонирует и нагло выбивается из хора тех, кто пришел в храмы, чтобы Тебя поздравить. Но у меня обстоятельства, Господи.
И нет другого выхода.
Я впадаю в ересь, я впадаю в грех, но у меня нет иного способа, чтобы поздравить Тебя…
И я ничем не отличаюсь от миллионов других, которые в открытки с поздравлениями вкладывают длинные списки просьб.
Хотя – отличаюсь. У меня только одна. Просьба – только одна.
Я хочу, чтобы он выжил. И всё.
Я не плачу, Господи, а то, что ты видишь на моем лице, – издержки погоды. И возраста. И образа жизни. Впрочем, ты же все-все обо мне знаешь.
Мне просто нужно сказать Тебе правду. То есть – себе. То есть – нам.
Прости меня… В такой день я отвлекаю Тебя от главного… Хотя за две тысячи два года Ты, наверное, привык. Но просить подарки у именинника – это так неприлично. Прости меня…
Но я хочу, чтобы он выжил. И всё.
Я сижу на дерматиновой кушетке в не очень светлом коридоре, и мимо меня носится то ли Дед Мороз, то ли Санта-Клаус – не важно. Знаешь, Господи, в нашей стране они теперь начинают носиться с середины декабря и заканчивают на всякий случай Твоим Крещением. Хотя, казалось бы, кто они Тебе?.. Просто есть, наверное, такая работа – Дед Мороз. Один месяц в году. И что с них возьмешь? В больницах тоже жизнь, и врачи – тоже люди, и вообще, сегодня все хотят праздника. И мы не в платной клинике. У нас – неотложное состояние, подобранное прямо с улицы. С места аварии. Ты знаешь. А Дед Мороз – нет.
Он предлагает мне «обмыть» Твое Рождение. Богохульник, наверное. Или просто ему неведомо, что он вмешивается в наш разговор, что вот сейчас Ты можешь обидеться и отвлечься и тогда…
И что тогда? Сбудется извечная мечта деловой женщины: избавиться от мужа, который похож на чемодан без ручки – нести тяжело и бросить жалко.
Неужели я так о нем говорила? Или думала? Неужели?!!
У меня есть подруга. Она банкир. Волевая, решительная, как говорили у нас на родине – «ховайся». На другие языки это не переводится, а Тебе, Тебе одному все понятно и так – без перевода. А муж у нее… Просто муж, и сказать больше нечего. А она его любит и не стесняется.
