Читаем без скачивания Воспоминания - Альберт Шпеер

Простор и масштабы улицы между двумя центральными железнодорожными вокзалами были призваны, вне всякого сомнения, продемонстрировать средствами архитектуры концентрацию политической, военной и экономической мощи Германии. В самом центре находился неограниченный правитель Рейха, и как наивысшее воплощение его всесилия в непосредственной близости от его резиденции было предусмотрено величественное сооружение с куполом. Оно и должно было стать архитектурной доминантой будущего Берлина. Высказывание Гитлера, что «Берлин должен приобрести облик, достойный своей великой новой миссии» (7) получило свое воплощение хотя бы на стадии плана.

Пять лет прожил я в мире грандиозного архитектурного творчества и не могу полностью порвать с моими представлениями, несмотря на все пороки и фанфаронство. Подчас, когда я спрашиваю себя о мотивах моей антипатии к Гитлеру, мне кажется, что наряду со всем тем ужасным, что он натворил или замышлял, вероятно, должно быть упомянуто и личное мое разочарование, вызванное его игрой в войны и катастрофы. Но я сознаю также, что все эти планы могли воплотиться в жизнь только в результате безрассудной игры властью.

Градостроительные проекты подобных масштабов, конечно, наводят на мысь о хронической мании величия, тем не менее было бы несправедливо, с легкостью списывать вообще весь план оси Север-Юг. Эта широкая улица, эти новые центральные железнодорожные вокзалы с подземными транспортными средствами по сегодняшним меркам не представляются такими уж циклопическими, как впрочем, и намеченные нами торговые предприятия, которые сегодня во всем мире перекрыты небоскребами-оффисами и комплексами министерских зданий. Если наши замыслы взрывали человеческие измерения, то связано это было скорее с их назойливостью, чем с их масштабами как таковыми. Здание с куполом, будущая Рейхсканцелярия Гитлера, роскошный дворец для Геринга, Мемориал солдатской славы и Триумфальная арка — эти сооружения я видел политическими глазами Гитлера, который однажды при осмотре города-макета взял меня за руку и с повлажневшими глазами доверительно произнес: «Ну, теперь-то Вы понимаете, почему так величествен наш замысел? Ведь это — столица Германской империи, если только здоровье меня не подведет…»

Гитлер особенно спешил с претворением в жизнь ядра своего градостроительного замысла, общей протяженностью в семь километров. После тщательных расчетов я пообещал ему весной 1939 г., что к 1950 г. все постройки будут возведены. Я, собственно, надеялся его этим сильно обрадовать, и поэтому я был несколько разочарован, когда он этот срок, предполагавший очень интенсивное строительство, принял к сведению всего лишь с удовольствием. Вероятно, он одновременно размышлял над своими военными планами, которые должны были сделать иллюзорными все мои расчеты.

По временам он, однако, настолько зацикливался на точном соблюдении сроков и, казалось, был совершенно не в состоянии дожидаться 1950 г., что это могло бы и производить впечатление лучшего из всех его обманных маневров, если градостроительные фантазии должны были в самом деле маскировать его агрессивные намерения. Частые замечания Гитлера о политическом значении его планов должны были бы настроить меня скептически, но подобные высказывания вообщем как-то уравновешивались той уверенностью, с которой он, как казалось, подходил к нормальному завершению в намеченные сроки моих берлинских строек. Я привык к тому, что иногда он делал какие-то странные, близкие к галлюцинациям замечания — позднее легче уловить нити, связывающие их друг с другом и с моими планами строительства.

Гитлер бдительно следил за тем, чтобы наши проекты не попадали в печать. Достоянием гласности становились только отдельные фрагменты, поскольку мы не могли работать при полном игнорировании общественности: подготовительными разработками и так было занято слишком много людей. Время от времени мы позволяли ей заглянуть в поданные в безобидной форме отдельные части плана и даже напечатали написанную мною с одобрения Гитлера статью о генеральной концепции развития столицы (8). Но когда кабаретист Вернер Финк позволил себе высмеять эти проекты, то (хотя могли быть и дополнительные причины) он был отправлен в концлагерь.

Наша осторожность проявлялась даже в мелочах. Когды мы подумывали, не снести ли башню берлинской ратуши, то мы организовали через статс-секретаря Карла Ханке «письмо» в одну из берлинских газет, чтобы прощупать общественное мнение. После разъяренных протестов населения я переменил свои намерения. При реализации наших планов мы вынуждены были вообще щадить чувства общественности. Так мы размышляли над тем, не разобрать ли и не перенести ли в парк Шарлоттенбургского замка столь симпатичный замок Монбижу, на месте которого планировалось построить здание музея (9). По подобным же причинам осталась на своем месте даже радиобашня и не была снесена колонна победы, мешавшая нам. Гитлер видел в нем монумент немецкой истории, который он, воспользовавшись случаем, для усиления впечатления приказал надстроить на одну секцию. Сохранился даже набросанный им эскиз; при этом он поиронизировал над скупостью прусского государства даже в часы триумфа, экономившего на высоте обелиска победы.

Общие расходы на строительство я оценил в четыре-шесть миллиардов рейхсмарок, что по нынешним ценам на строительные работы составляло бы от 16 до 24 миллиардов немецких марок. До 1950 г. должны были бы ежегодно осваиваться примерно 500 миллионов рейхсмарок — отнюдь не утопический рекорд в строительстве: ведь это была всего 1/25 часть общего объема строительной отрасли (10). Для очистки совести и самоуспокоения я произвел для сравнения еще один, хотя и довольно сомнительный расчет. Я вычислил в процентах долю от общей суммы налоговых поступлений прусского государства, которую потребовал на свои берлинские постройки король Фридрих Вильгельм 1, отец Фридриха Великого, известный своей скаредностью. Эта доля оказалась многократно большей, чем наши расходы, которые составляли всего три процента от 15700000000 марок налоговых поступлений рейха. Впрочем, эти подсчеты были сомнительными, так как невозможно сравнивать поступления от налогов того времени с их долей в наши дни.

Профессор Хетлаге, мой консультант по бюджетным вопросам, резюмировал наши идеи относительно финансирования в саркастическом замечании:"Город Берлин должен сообразовывать свои расходы с доходами, у нас же — прямо наоборот" (11). Эти ежегодно необходимые 500 миллионов должны были, по нашему общему с Гитлером мнению, быть раскиданы по возможно большему числу различных бюджетов. Каждое министерство, как и любое предприятие публичного права должно было упрятать приходящуюся на них долю в своих бюджетах среди своих нужд, как например, Рейхсбанк — для реконструкции берлинской железнодорожной сети или город Берлин — для дорожного строительства или подземки. Частные промышленные предприятия и вовсе несли сами свои расходы.

Когда мы в 1938 г. уже все до деталей утвердили, Гитлер заметил по поводу этого, как он полагал, хитрого обходного пути скрытого финансирования:"Если все разбросать таким образом, то и не бросается в глаза, сколько все вместе стоит. Только Здание конгрессов и Триумфальную арку мы будем финансировать напрямую. Мы призовем народ к пожертвованиям; кроме того министр финансов обязан ежегодно отпускать на это 60 миллионов. Что Вы не израсходуете немедленно, мы припрячем". В 1941 г. я собрал уже 218 миллионов марок (12); в 1943 г. по предложению министра финансов и с моего согласия наш счет, тем временем возросший до 320 млн марок, был просто и без шума, даже без информирования Гитлера, аннулирован.

Обеспокоенный расточительством общественных средств министр финансов фон Шверин-Крозинг все время спорил и возражал. Чтобы избавить меня от этих забот, Гитлер сравнил себя с баварским королем Людвигом П: «Если бы министр финансов только мог себе представить, каким источником средств станут мои строения через полсотни лет! Ведь как было с Людвигом П. Ведь его считали просто сумашедшим из-за его расходов на строительство замков. А сегодня? Многие иностранцы только ради них и отправляются в Верхнюю Баварию. Замки себя давно полностью окупили только из входных билетов. А что Вы думаете? Весь мир повалит в Берлин, чтобы посмотреть наши постройки. Стоит нам только сказать американцам, какова стоимость Большого здания конгрессов. Мы может быть прибавим и скажем, что его стоимость не миллиард, а полтора миллиарда марок! Вот тогда им захочется взглянуть: еще бы — самое дорогое сооружение в мире!»

Сидя за этими планами, он часто повторял: «Единственное мое желание, Шпеер, самому еще увидеть эти постройки. В 1950 г. мы устроим всемирную выставку. До сих пор все сооружения будут стоять пустыми и послужат как выставочные помещения. Мы пригласим весь мир!» Так говорил Гитлер, и нелегко было угадать его истинные мысли. Своей жене, которая должна была смириться с отсутствием всякой нормальной семейной жизни на ближайшие одиннадцать лет, я в качестве утешения пообещал кругосветное путешествие в 1950 г.