Читаем без скачивания Политология революции - Борис Кагарлицкий

Строго говоря, без «новаторско-утопического» начала прогресс человечества был бы невозможен в принципе. Сила социализма всегда была именно в способности сочетать «утопическую» цель с конкретной программой социальных преобразований. Политическая стратегия как раз и есть не что иное, как способность увязывать цель и движение. Отказ от «утопизма» и замена политического лозунга новой социальной системы ссылками на социалистическую «систему ценностей» означает готовность не бороться с капитализмом, не реформировать его» а просто жить в обществе, только относиться к происходящим событиям несколько иначе, чем, например, к ним относятся либералы. Вместо альтернативных действий нам предлагается право на критическую оценку.

Подобный подход был сформулирован и обоснован в работах Алена Турена, Перри Андерсона и целого ряда авторов, вышедших из традиции «западного марксизма». Ален Турен, в частности, убежден, что новые социальные движения радикальнее старого рабочего движения, поскольку, в отличие от него, способны «ставить под сомнение саму необходимость модернизации и прогресса», а не только призывать к перераспределению его результатов. Поскольку ряд новых социальных движений отрицает сам экономический рост «или просто игнорирует эту проблему», они «подрывают основы западной рациональности, по крайней мере, в ее наиболее распространенном варианте».[192] Принципиально вне поля зрения теоретика остаются вопросы о том, насколько эти ценности реализуемы и насколько они определяют конкретные действия представителей движения. При этом парадоксальным образом Турен категорически выступает против попыток рабочего движения сопротивляться неолиберальным реформам, поскольку видит в этих мерах проявление объективной экономической необходимости.

Преимущество исторического рабочего движения было в том, что оно ставило перед собой задачу конкретных структурных преобразований, меняющих сам характер воспроизводства общества. Новые радикальные движения, зачастую заявляя о несостоятельности господствующих принципов, но, не имея стратегии комплексных структурных реформ, не ставят перед собой задачу изменить общество. Их возникновение – не альтернатива, а лишь симптом духовного кризиса.

Андрей Баллаев, один из наиболее радикальных и проницательных авторов журнала «Свободная мысль», ставшего своеобразным голосом российской леволиберальной интеллигенции в 1990-е годы, писал, что левые в эпоху глобализации ведут борьбу за сохранение и укрепление тех «элементов социалистичности», которые накопились в обществе за предшествующий период. Это не заменяет радикального преобразования общества, но создает для него необходимый исторический плацдарм, подобный тому, который был у буржуазии в начале ее исторической борьбы с феодализмом. Поскольку глобальный переворот остается делом будущего, российский автор приходит к мрачному выводу: «Нынешний и ближайший социализм – это социализм трусливый, нищий, нивелирующий и штопающий «зло» нашей социальности. Этим он неизбежен, справедливо необходим и трагичен».[193]

Однако может ли «трусливый социализм» быть эффективен? Может ли политика «латания дыр» привести к успеху? Большие перевороты в истории действительно не приходят сразу. Им предшествуют малые перевороты. Без радикальной перспективы, без сильной стратегии, без радикального видения будущего частичные реформы обречены. Английский историк Доналд Сассун, один из идеологов «нового реализма» в левом движении, справедливо отмечает, что «золотой век» европейского социализма совпал с наиболее успешным периодом в развитии капитализма. Левые осуждают жажду наживы и буржуазное общество. «Но чем больше успех социалистов, тем больше они зависят от процветания капитализма».[194] Кризис капитализма всякий раз сопровождался тяжелым кризисом левых партий, а подъем рабочего движения, напротив, наблюдался именно в годы экономического роста. Получается парадокс – что хорошо для капитализма, то хорошо и для социализма. Однако на практике социалистические реформы вовсе не были простым следствием капиталистического процветания. В 30—40-е годы XX века они сыграли решающую роль в преодолении кризиса.

Опыт Западной Европы и Северной Америки в целом подтверждает неолиберальный тезис, что от проведения широкомасштабных социальных программ эффективность и конкурентоспособность экономики, как правило, понижается, И хотя можно привести ряд впечатляющих исключений, общая картина от этого не меняется. Тем не менее подобные программы проводятся. Более того, в них ощущается явная потребность, поскольку отказ от таких программ рано или поздно заканчивается крупным экономическим кризисом. Парадоксальным образом этот кризис всегда происходит на фоне впечатляющих достижений в области роста эффективности и конкурентоспособности большинства компаний. Этот парадокс был проанализирован и объяснен еще Марксом, показавшим, что эффективность предприятий не равнозначна эффективности всей системы, а эффективность экономической системы еще не гарантирует успешного развития общества. Более того, современный капитализм достиг такого состояния, когда максимизация экономической эффективности (учитывая возникающие технологические, экологические, социальные и культурные проблемы) приводит к подрыву основ того самого общества, которое в качестве принципа своего существования требует максимальной эффективности. Абсолютная, стопроцентная эффективность всех элементов экономики привела бы к немедленному краху всей системы в целом. Отражением этого противоречия были и волны социальных реформ на Западе и волны национально-освободительных движений в странах «третьего мира». Логика и тех, и других была противоположна логике капиталистической эффективности. С той лишь разницей, что социальная реформа предполагала перераспределение благ в обществе, а национально-освободительные Движения добивались нового соотношения сил между странами «центра» и «периферии».

На уровне идеологии это воспринимается как противоречие между эффективностью и справедливостью или, скажем, между свободой и равенством. Либералы обвиняют социал-демократов в «неэффективности», а социал-демократы обвиняют либералов в «антисоциальности». Можно сказать, что и те и другие по-своему правы, ибо дополняют друг друга. Глобализация не только не смягчает противоречие, но, напротив, обостряет его. Логика глобализации требует пожертвовать социальными издержками ради эффективности соревнования в масштабах единого мирового рынка. Но это одновременно означает и стремительное возрастание рисков, дестабилизацию общественной жизни и централизацию капитала в беспрецедентных масштабах, что, в свою очередь, ставит под вопрос само существование общества, основанного на свободной конкуренции.

Отстаивая социальное начало в капиталистическом обществе, социал-демократия является его важнейшим стабилизатором. Вообще, современная социал-демократия это и есть воплощенная буржуазная социальность. В этом смысле постоянные неудачи социал-демократических партий на Западе, их постоянные идеологические уступки либералам являются симптомом нового, очень глубокого и опасного кризиса общества в целом.

На самом деле, речь идет вовсе не об «объективном» противоречии между эффективностью и справедливостью (это все не более чем слова), а о внутреннем противоречии системы, которая уже не может примирить экономическую и социальную стороны собственного развития и воспроизводства. Система одновременно «работает» и «не работает». Последствиями повышения эффективности на микроэкономическом уровне становятся финансовые кризисы, а за макроэкономической стабилизацией и победой над инфляцией неизбежно следует кризис в системе образования, здравоохранения и сокращение инвестиций. Несмотря на рост средней заработной платы, снижается качество жизни. Эта двойственность не может не вызвать потребности в переменах. Но что менять? Логика буржуазной социальности подсказывает: надо изменить второстепенные элементы системы, не трогая ее основ. Между тем проблемы системного характера невозможно решить таким способом.

В сущности, то, что мы видим сегодня, есть не что иное, как кризис исторических последствий русской революции 1917 года. Ведь социальные реформы послевоенной эры были не чем иным, как своеобразной реакцией западного общества на эту революцию. В свое время еще князь Кропоткин напоминал Ленину, что революционный террор задержал распространение принципов Французской революции в Европе на целых 80 лет. То же самое, по мнению князя, произойдет и с русским социализмом. Ленин, несомненно, придерживался иного мнения. Но дело, разумеется, не только в терроре, а в структурах и порядках, порожденных революцией. Советская модель для распространения в Европе явно не годилась.