в середине скамьи. Сел верхом, еда перед тобой, пей да ешь, поел — спать ложись.
У же стола, скамей больше, чем было бы столов, отсюда едоков больше, чем за столом, больше едоков — больше меди и серебра. Сивый усмехнулся. Ишь ты, хитрован. Как пить дать, случись что, вдруг сгорит постоялый двор, на следующий же день хозяин откопает из пожарища сундук с золотом и через несколько седмиц поднимет новую корчму. И так же будет горделиво выситься на столбе перед входом бочка. Корчма! Постоялый двор! Есть и спать!
В Мысок едут днём и ночью, опоздал в город, закрылись ворота — вставай под стенами. Тем и жив корчмарь. Большие купеческие поезда стоят под городскими стенами сами по себе, а мелким купчишкам постоялый двор — самая радость. Утром разойдётся народ с товаром, купцы распихают добро по ладейным чревам, и гуляй ветер в парусах. Постояльцы знаются друг с другом, ну чего язык в неволе держать, если свела судьба с людьми из дальнего далека? Вести узнаешь, расскажут, как живут в иных краях, да мало ли… Против Безрода, так же в углу сидели купцы, четверо, битые и прожжённые торгаши, рожи хитрые, носы свёрнуты. Как пить дать ещё недавно лихие люди, поди, сами пока не привыкли купцами считаться, зыркают по сторонам, из рук ножи не выпускают. Мясцо подрезать, яблоко раздолить, вроде бы едальные всё дела, а ножи здоровенные, блескучие, пламя светочей так и ловят, ровно зверя в силок. Гляди, случайный человек, подмечай, да на ус мотай. Скоро уходят. Ещё трое расположились в другом углу, с вечера тёплые, лавка залита брагой, две кружки опрокинуты, тарелки пустые, лишь на одной белеет горстка капусты. По виду ватажники не у дел, пропивают заработанное, перекрикиваются с купцами, подряжаются в охрану. Те лишь бороды кривят, да отшучиваются. Не дело с пьяными о делах говорить. Прибежал Тутка, принес каши с маслом, жбан пива, шепнул: «А коню овса задал, да чистого, а то Пенёк мешает, людей и скотину обманывает. И воды». Сивый усмехнулся, сунул мальчишке мелкий рублик, подмигнул.
В корчму вошел пройдоха. Ещё слова не сказал, шагу не сделал — только на пороге встал — Безрод хмыкнул. Такому на лбу напиши «прохвост», и будет лишнее, по лицу и так всё видно. Сейчас раскинет хитрым глазом по сторонам и как бы невзначай займёт скамью рядом.
— Доброй снеди вам, путники.
Купцы молча исподлобья кивнули, осоловелые ватажники с дурацкими улыбками раскинули руками, проходи гость дорогой, Сивый, привстал, легко поклонился. Хитрец щелкнул пальцами, в том углу сяду, там светлее, и с кряхтением опустился на лавку рядом с Безродом. Какое-то время даже не косился на соседа, попросил у Тутки мяса и браги, бросил несколько мелких рубликов. Сивый завернул полотнище к носу, освободил рот, молча заработал ложкой. Не забыл кашлянуть пару раз в кулак.
— Ну что ты будешь делать! Долго мальчишка несёт! — хитрюга с возмущением повернулся к Безроду за пониманием.
Говорят, боги всяких способностей людям отпускают соразмерно — доброты, разума, отваги, опаски — всем поровну, но иногда скучная и размеренная работа им надоедает. Шутят. Ка-а-ак швырнут в одного-другого-третьего чего-то больше, чем нужно. А этому, видать, хитрости перепало сверх разумного, и как бражка плесневеет от переизбытка закваски, так и хитрецов корёжит от собственной хитрости, на лицо вылезает, клеймом горит, честных людей предупреждает.
Сивый, молча, помотал головой. Не кипи, будет тебе каша, будет и пиво.
— Не мудрят ли с кашей? Есть хоть можно?
— Можно! — крикнул ватажник из своего угла.
Он уже не участвовал в разговоре с купцами, просто ловил в воздухе слова погромче и откликался, как струна на щипок. Хотел встать, да подойти — ноги отказали, бражка, ровно топором, отсекла. Так и кивнул пьяно, да, можно есть. Да и вряд ли видел, кому отвечал.
— Ты, добрый странник, по всему видно, немало исходил, много где был. В дальних краях корчмари так же медлительны?
Ну, давай, ближе к делу. Начинай. Спрашивай, как хозяйчик научил, куда веду заворожённого коня, какой злодей обернул человека конём, кто сокрыт в лошадином теле. Как обратно превращать нужно. Что внаглую увести побоится, и так ясно. Во дворе за шиворот напустил хозяину столько мурашек, что, поди, корчмарь до сих пор у огня сидит, в верховку завернулся.
— Везде одинаковы.
— Ходишь, ходишь, ноги стираешь, а накормить путника и не торопятся.
Да, ходишь, ходишь. И Тутка смотрел на тебя, как на старого знакомца, ни испуга, ни опаски, ни любопытства.
— Не я стираю. Конь стирает.
— Повезло. А я безлошадно путешествую.
— Откуда и куда?
Сейчас скажет, что по родственным делам.
— Да, понимаешь, к брату на свадьбу ходил. Разнесло нас по жизни. Вот и стираем ноги. А был бы у меня конь…
— То что?
— Летал бы туда-сюда, как птица.
За конём уход надобен. А у тебя, пройдоха, навыка нет. Не пахарь, не вой. Там подворуешь, там брошенным разживёшься. Ни кола, ни двора, вольная птица, только себе и хозяин. Напьёшься, про коня забудешь, не накормишь, не напоишь, только сгубишь.
— А ты ведь не лошадник.
Хитрец на миг потерялся, опешил. Как он догадался? Даже шею сломал под клобук заглядывать, только что там разглядишь. Темень, ровно в полночь.
— А-а-а-а…
На-ка верёвку, лови, прохвост. Не утони.
— Вижу. А конь ведь говорить не умеет. Воды не попросит, овса не потребует.
— А вот бы умели кони говорить! Правда?
— Правда.
— Мне в детстве мамка сказывала, будто иной раз ворожцы человека в коня превращают. Только не будет счастья тому, кто таким конём владеет. Человек всё же, а ты его под седло. Озлятся боги и самого… ну того… в лошадь.
— А вот есть у тебя заворожённый конь. Что дальше?
Пройдоха осенился обережным знамением.
— А как бы он ко мне попал?
— От прежнего хозяина.
— Уж постарался бы найти ворожца, дабы обратил коня обратно в человека. А тот бедолага, что обрёк себя на проклятье, катаясь на человеке, должен будет мне до последнего дня.
— И за что же?
— За то! Со дня на день боги самого превратили бы в лошадь! От страшной участи избавил! Охранил! Оберег!
Безрод закашлялся.
— Чего перхаешь? Проклятые рудники? — хитрец отсел подальше.
— Простуда.
— Молочка бы тебе. С мёдом.
— Попозже.
Снаружи послышался шум, ровно прибыла ватага навеселе — шум, гам, разудалые крики, ржание лошадей. Тутка шаром выметнулся наружу, принимать лошадей, хозяйчик, наверное, уже там.
— Взяли! — прямо с порога, громко хлопнув в ладоши, объявил пузатый бородач, из тех, что похожи на бочку, поставь её на ноги, да обуй в сапоги. — Взяли паскудника!
— Да, взяли, подлеца! — следом под крышу вкатились ещё трое, от радости всех мало на части не рвало, точно передутый мех. Рядяша так балуется время от времени, птиц на Скалистом пугает. — Вот честное слово, страхолюд! Рубцы у негодяя по всей морде! На оттнира похож. В млечских лесах прятался.
— Хозяин, мяса и пива!
Сивый покачал головой, нахмурился. Плут напротив отчего-то сглотнул, оттянул ворот, ровно дышать стало тяжко. Оглянулся. Как будто светочи заморгали, сквознячком потянуло?
Сёнге, Сёнге… Не уберёгся. Пьяные ватажники перебрались поближе, этим уже всё равно, что праздновать, купцы дружно подняли кружки, провозгласили здравицу смельчакам, что изловили злодея. Любая сумятица торгашам во вред, вон, мало колесом по горнице не ходят. Скоморошество затянулось, пора заканчивать.
— Не старайся, и язык не ломай, — Сивый из-под клобука мазнул взглядом по хитрецу, а того ровно отпихнули — на шаг отсел, сам не понял, чего вдруг. — И хозяину передай, что коня не продам.
— А-а-а… э-э-э…
— Оттуда. А если узнаешь всё про злодея… — звякнул кошелем.
Хитрец вопросительно покосился на шумную ватажку бражников, Безрод кивнул.
— А тебе зачем?
— Весть горячая. В боянскую сторону повезу. Глядишь, от князя перепадёт.
Сивый поднялся.
— В конюшне подожду. Доедай.
Хотел прикорнуть возле Теньки, да видно, не теперь. Всего-то и успел на ворохе сена глаза сомкнуть, а уже трясёт кто-то. Прохвост.
— На пограничную заставу свезли. Там держат. Ждут княжескую стражу.
— Самосуда
