Естественно, я ей все рассказал, и какое-то время мы ехали молча. Адела прервала молчание:
– А что ты вообще можешь сказать Саймону? «Руки прочь от этой леди»? Разве он не даст тебе в глаз?
– Это вряд ли. На вид он не из таких.
– И?..
Мне нечего было ей ответить, потому что я не мог себе представить, как играть эту на редкость постыдную сцену. И по какому праву я вообще могу встревать в эту историю?
Адела дала мне мотив:
– Мне кажется, тебе придется постараться для бедняжки Эдит. Досадно будет, если она пустит коту под хвост то, чего так отчаянно добивалась. И все из-за такого ничтожества.
Мы приехали домой и застали Саймона на кухне. Он задумчиво покачивал в руке стакан вина. Его общий вид, да и само то, что он не отправился спать, предполагали желание излить душу в откровенном разговоре, хотя он и не догадывался, что я уже знаю все, что он мог бы мне излить. Это был тревожный знак. Мы с Беллой успели вычислить, что Саймон любил поговорить о своих романах, несмотря на постоянные, причем с большой любовью, упоминания детей и жены, тоскующей дома. Я не понимал тогда еще, что сопутствующая слава доставляла ему не меньше удовольствия, чем сам поступок, а это очень опасная характеристика для женатого любовника замужней женщины. Адела направилась прямиком в комнату, а я с тяжелым сердцем взял предложенный Саймоном стакан. Пару минут мы просидели молча. Наконец он не мог больше сдерживать нетерпение.
– Хороший выдался вечерок? – спросил он.
Я кивнул, не очень искренне:
– Ничего себе. Ужин, по-моему, прошел омерзительно. Бедолага Боб! Он заметно побледнел, увидев счет.
Снова молчание. Мы оба не очень понимали, как подойти к предмету, который так сильно занимал нас обоих. На этот раз я попробовал запустить диалог:
– Ты не зашел попрощаться.
Саймон покачал головой:
– Получилось немного неловко с ее свояком, когда мы вернулись. Я подумал, лучше слинять.
Ах вот как! Неудивительно, что Саймон хочет поговорить. Эрик не стал скрывать от них свое присутствие. А значит, статистически шансы, что он сохранит все в секрете, сводятся к нулю. Эрик устроил сцену. Это, по моему опыту, обычно случается, если человек хочет устроить сцену.
– Я слышал об этом, – сказал я.
Саймон поднял на меня взгляд:
– Да? От кого? Не от Эдит?
Я покачал головой:
– От матери Чарльза.
Я заметил, с каким трудом он проглотил информацию. И это вполне объяснимо. Однако на лице Саймона одновременно с краской стыда за то, что его раскрыли, появилась и несмелая улыбка. И эта улыбка сказала мне, что Саймон испытывает некое зловещее удовольствие, поскольку стал центральной фигурой в драме, которую – я вскоре это выяснил – воспринимал как романтическую. У меня еще больше упало сердце, когда я осознал, что извращенное актерское удовольствие от трагедии очень скоро научит Саймона наслаждаться дурной славой.
– Чарльз знает?
– Не знал, когда я уезжал. А должен? О чем ему следует знать?
Саймона так легко не поймаешь. Он тихо рассмеялся и пожал плечами, наливая себе еще глоток. Я принял максимально родительский вид:
– Саймон, не устраивай здесь бардака.
Но он опять только улыбнулся и подмигнул с приводящей в бешенство уверенностью в своей сексуальной привлекательности человека, которому никогда не отказывают и который считает, будто законы морали изобретены для простых смертных. Кажется, единственное, что мне оставалось, – это обратиться к лучшей стороне его «я».
– Эдит – моя старая подруга.
– Знаю.
– Не хочу видеть, как ее делают несчастной.
– Это сейчас она несчастна.
Доля правды в этом была, но значительно меньшая, чем догадывались он или Эдит.
– Она еще и вполовину не настолько несчастна, насколько будет, если ты начнешь устраивать дурацкие скандальчики только потому, что она подвернулась под руку, а тебе скучно.
Он снова улыбнулся и пожал плечами. Естественно, я ничего этим не добился, ведь мало что могло доставить Саймону большее удовольствие, чем когда его просят отвратить ослепительные лучи своего гибельного очарования от беззащитной жертвы. И вот я стою перед ним и умоляю Всемогущего Властелина пощадить несчастную девицу. Он был в восторге. Я попробовал еще один, несколько нечестный способ:
– А как же твоя жена?
– А при чем здесь она?
– Она не огорчится?
Это, к моему удовольствию, все-таки заставило его почувствовать смутную тревогу или, по крайней мере, раздражение.
– А кто ей скажет? Ты не скажешь.
Это была правда, и какое-то время я думал, не делаю ли я из мухи слона, и тут я услышал стук по стеклу за моей спиной. Я оглянулся и, к великому своему изумлению, увидел, как Эдит (шарф из «Гермес» легко окутывал ее голову) стучится в окно, словно Кэтрин Эрншо, умоляя впустить ее в дом в эту бурную ночь. Но Хитклифф из Саймона был никакой, поэтому я, а не он вскочил и отпер заднюю дверь.
– Черт возьми, что ты здесь делаешь? – спросил я, но она протиснулась мимо меня и подошла к плите погреть руки.
– Только ты еще меня не отчитывай. На сегодня мне уже хватит, уверяю тебя.
– Чарльз знает?
– А как же. Эрик ему сказал.
– А он знает, что ты здесь? И почему, бога ради, ты здесь? Хочешь совсем все испортить?
Пока мы разговаривали, Саймон не сдвинулся с места и не произнес ни слова. А потом, крайне демонстративно, он встал со стула, поставил стакан, подошел к Эдит и неторопливо, чтобы я полюбовался, заключил ее в свои объятия, наклонился и поцеловал в губы так, как современные кинозвезды целуются при съемках крупным планом. Со стороны казалось, что он пытается съесть ее язык. Какое-то время я следил, как двигаются их головы, а за ними, как призраков в палатке Ричарда III, я увидел Чарльза, его мать и несчастную миссис Лавери, чьи мечты сгорали дотла на кухне деревенского домика в Суссексе, прямо на моих глазах. А за ними – более расплывчатые фигуры Камноров, старой леди Тенби и ее дочерей и всех остальных, кто будет в восторге от сплетни и втайне (или не таясь) порадуется тому, что творят сейчас эти два дурака.
– Ну? – спросила Адела, которой я обещал отрапортовать перед тем, как улечься спать. Она повернулась в кровати, моргая, чтобы сосредоточиться.
– Безнадежно.
– И слушать не стал?
– Боюсь, он получает от этого колоссальное удовольствие. Во всяком случае, не так уж много я успел сказать. Я только начал, когда появилась Эдит. Она сейчас внизу.
Секунду Адела молчала.
– А-а, – произнесла она, а потом добавила: – Значит, безнадежно. Бедный Чарльз.
Снова легла на подушку и поплотнее закуталась в одеяло.
Вскоре после этого я сделал предложение и получил согласие. Для меня это был довольно напряженный период, должен признаться, потому что меня представляли на суд бесконечной череде исполненных неодобрения родственников моей нареченной, большинство из которых были всерьез огорчены тем, что будущее их любимой Аделы зависит от чьей-то сценической карьеры.
– Ну, что я могу сказать. Удачи с артистическим темпераментом, – получила она совет от одной особенно неприятной тетушки.
Через пару месяцев развлечений в подобном духе мне уже отчаянно хотелось прекратить ожидание. Мы решили пожениться в апреле, а поскольку погода в этом месяце славится своей непредсказуемостью, устроить церемонию в Лондоне. Как заметила Адела: «Деревенская свадьба может стать очень грязным делом».
Это было событие в светской жизни, хотя со свадьбой Бротонов оно, конечно, не могло сравниться. И все-таки каждый, кому случалось играть центральную роль в многолюдной свадьбе, не говоря уже о лондонской церемонии со всеми ее атрибутами, поймет, что у меня толком не было времени, чтобы беспокоиться об Эдит и ее ménage[34] все эти несколько месяцев. Я пригласил Акфилдов и Бротонов, и, к великой радости моей тещи, они приняли приглашение. Это меня успокоило. В вихре подготовки к бракосочетанию я счел это знаком, что беда прошла стороной и безумие того августовского вечера позабыто. А затем, недели за две до самой свадьбы, мне позвонила Эдит.
