Читаем без скачивания Падение в бездну - Валерио Эванджелисти

Мишель сделал Джулии знак подойти. Она ускорила шаг и поравнялась с козлами экипажа. Лошадь тащилась так медленно, что ей не составило никакого труда обогнать бедное спотыкающееся животное.

Мишель свесился к ней с козел.

— Джулия, я хочу коснуться темы, которая, я знаю, вам неприятна. Когда-то вы рассказали мне, что убить Кюрнье Симеони и вас подстрекал иезуит падре Михаэлис. А дальше вы говорить отказались. Не знаком ли я с этим человеком…

— Да… Вы видели его при дворе королевы.

— Может быть, но я не припоминаю. Меня удивляет, что вы защищаете его всякий раз, как кто-нибудь назовет его имя. И меня пугает то влияние, которым начинает обладать этот человек. Похоже, что это он, непонятно, с какой выгодой для себя, провоцирует мятежи в Салоне, а потом гасит их, когда ему понадобится. Создается впечатление, что он управляет жизнью городка по какому-то одному ему известному плану. Ведь он и вас обоих использовал как инструменты.

Джулия тряхнула белокурыми волосами, забранными в сеточку.

— Здесь есть детали, которых вы не знаете и которые я не могу объяснить. Единственное, что я могу вам сказать, — это то, что падре Михаэлис спас мне жизнь, прятал меня, рискуя сам. Он человек истинной веры, настоящий идеалист, совершенно не похожий на тех прелатов, с которыми я была знакома. И я всегда сделаю все, о чем бы он меня ни попросил.

— Скажите по правде: а он в вас не влюблен?

Джулия вздрогнула и опустила голову.

— Думаю, да, по-своему. Но он всегда относился ко мне почтительно, и я уверена, что так будет и дальше. А почему вы спрашиваете?

Прежде чем ответить, Мишель понизил голос, насколько позволяло цоканье лошадиных копыт.

— Потому что, относясь с почтением к вам, он ожесточился против вашего Габриэле, к которому, конечно же, ревнует. Он его шантажировал, пристрастил к вину и мотовству. Теперешний Габриэле — лишь тень того человека, каким он был. Понимаю, что вам больно это слышать, но это так.

Джулия выглядела очень смущенной. Она подняла голову и посмотрела на Мишеля своими ясными глазами, чуть подернутыми грустью.

— Я тоже подозревала, что падре Михаэлис ревнует к Габриэле, сам того не понимая, и способен причинить ему зло из-за любви ко мне. Но даже если это и так, вина в том моя. Это я не смогла стать настолько близкой Габриэле, чтобы наставить его на путь истинный. Зато пытаюсь сделать это теперь.

Джулия помолчала, потом сказала:

— Падре Михаэлис тоже виноват, но по отношению ко мне он был бесконечно добр. И я поклялась себе всегда его слушаться, что бы ни случилось. Скажу только вот что: мы с матерью подвергались самым позорным унижениям из-за того, что Павел Третий отлучил нас от церкви. Падре Михаэлис ходатайствовал перед кардиналом Фарнезе, чтобы с меня отлучение сняли. Для меня это означало конец непрерывного кошмара и стало знаком того, что жизнь моя не будет походить на ту, что вела моя несчастная мать.

Мишель кивнул.

— Да, вы рассказывали о конце вашего наказания. Падре Михаэлис и вправду совершил в отношении вас благородный поступок.

— Он сделал еще больше! Он вернул мне надежду! Теперь я знаю, что мои злоключения кончены. Придет момент, и я смогу обвенчаться с Габриэле и помочь ему снова стать таким, каким он был.

Джулия говорила со страстью. Потом достала из-за корсажа маленький, аккуратно свернутый пергамент.

— Я все время ношу возле сердца отпущение грехов, данное Папой, и смотрю на него всякий раз, когда мне плохо. И чувствую, что у меня есть будущее.

Мишель нахмурился.

— Так вы умеете читать?

— О нет. Только несколько слов. Мама никогда не хотела, чтобы я научилась. Мне больно это говорить, но она всегда испытывала ко мне что-то вроде зависти и не хотела, чтобы я знала столько же, сколько она.

— А можно мне взглянуть на этот документ?

Джулия поколебалась, потом протянула ему свиток.

— Конечно.

Мишель зажал вожжи между колен и развернул пергамент. Почерк изобиловал завитушками и всяческими условными знаками, которыми обычно пользовались аристократы, чтобы послание было понятно только посвященным. Чтобы разобрать витиеватую вязь, ему потребовалось усилие. Наконец до него дошел смысл написанного:

Priapus Quintus Episcopus, servus servorum Dei, attesta che la portatrice della presente bolla ha due tette morbide e profumate, e un ventre umido e accogliente.

Ordina a tutti i fedeli di usare tanta grazia di Dio per il proprio piacere, регche non e detto che il paradiso si possa gustare solo dopo morti.

Datum in Roma apud lupanarem Johannae Florentinae.

(Епископ Приал Пятый, слуга из слуг Господа, свидетельствует, что владелица настоящей буллы обладает двумя мягкими и ароматными грудями и влажным, гостеприимным чревом.

Епископ приказывает всем правоверным пользоваться этой милостью Божьей в свое удовольствие, ибо не сказано, что раем можно наслаждаться только после смерти.

Выдано в Риме в лупанарии Иоанны Флорентинской.

У Мишеля слезы навернулись на глаза. Джулия протянула руку, чтобы забрать свое сокровище. Превозмогая ком в горле, он сказал:

— Прошу вас, позвольте мне держать этот пергамент при себе. Дорога до Авиньона долгая, и нас могут подстерегать разные опасности. В моей сумке ваш документ меньше рискует потеряться.

Джулия опешила, но потом улыбнулась.

— Я доверяю падре Михаэлису, но и вам тоже. Пусть хранится у вас.

Мишель снова взял в руки вожжи и ничего больше не сказал. Теперь он знал имя того, кто натворил столько бед, и дал себе слово поквитаться с ним за все те страдания, что он причинил, и за те, что готовился причинить. Не без корысти.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Подъезжая к замку Мариньяно холодным декабрьским утром 1561 года, падре Михаэлис был во власти эйфории. После стольких трудов все устраивалось как по волшебству. Прежде всего, скандальная толерантность Екатерины Медичи по отношению к гугенотам пошла на убыль. И в этом, надо сказать, была вина самих гугенотов. Ослабление Гизов, казалось, породило в них иллюзорное чувство безнаказанности. Вместо того чтобы наслаждаться победой, они развернули по всей Франции наступление на католическую церковь и ее символику. Религиозные здания были оккупированы, статуи Мадонны и святых разбиты молотками и кирками. Подобные эпизоды происходили весной в Верхнем Провансе и в долине Рено. Потом иконоборческие разрушения постигли Оранж, Монпелье, Ним, Ажан и десятки других мест. Многие священники, безуспешно пытавшиеся защитить культовые здания от разрушителей, были убиты.

Гугеноты так далеко зашли в своих амбициях, что возмечтали захватить Лион, но на них донесли, и они потерпели неудачу. Тогда Екатерина Медичи предприняла последнюю попытку примирения: собрала в Пуасси теологов, католиков и кальвинистов, надеясь, что они придут к доктринальному компромиссу. Но фанатичная непримиримость гугенота Теодора де Безе и католика кардинала де Лорена разрушила все планы. Более того, до двора дошло известие, что кальвинисты собирают настоящее войско. Теперь под угрозой были уже не Гизы, а юный суверен Карл IX. Королева готовилась отреагировать с яростью львицы, увидевшей детеныша в опасности.

— Подъехать к центральному входу? — спросил кучер, когда замок был уже близко.

Падре Михаэлис высунул голову в окошко.

— Да. Я предупредил графа о своем приезде.

Он рассеянно оглядел покрытую снегом ломбардскую равнину и снова закрыл окно.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, он смаковал еще одну причину прекрасного настроения. Нострадамус арестован! Об этом он не мог подумать даже в самых розовых мечтах. Он уже давно высылал двору все брошюры, которые велел написать: «Monstradamus», «Le Monstre d'Abus», «Declaration des abus, ignorances in seditions de Michel Nostradamus» и прочие. Эффект был равен нулю. Слава «пророка» продолжала расти, и даже элегантный Ронсар, несравненный анти-Рабле, идол всей Франции, посвятил салонскому визионеру подобострастные стихи.

Потом падре Михаэлиса посетила гениальная идея уговорить Карла IX заключить в темницу только что вернувшегося из Авиньона шарлатана. Теперь оставалось только передать его инквизиции. По нем давно плакали веревка, испанский сапожок и другие инструменты Святой палаты.

Замок принадлежал графу Танде, который проводил там зиму. На вид он ничем не напоминал тюрьму: если бы не две мощные башни, просторное, изящное здание больше походило бы на виллу, чем на крепость. Корпус охраны был невелик: горстка солдат, закутанных в плащи и вооруженных только пиками. Еще солдаты, явно наемные, разожгли костер на свободном от снега местечке и оживленно о чем-то болтали.

— Я падре Себастьян Михаэлис из ордена иезуитов. У меня разрешение на беседу с заключенным.

Офицер стражи удивился:

— Вас ожидают, падре, но о каком заключенном вы говорите?

— О еретике, запертом в казематах замка.