— Честное слово, товарищи! Мне даже горько это слышать. Вместо того чтобы поддержать своего друга, помочь ему, укрепить его волю…
— Ну, ясно. Небось уже надрался где-нибудь в другом месте и болтаешь всякую чепуху. Людей бы постеснялся. А то ломает из себя святого: «не пью» да «не пью», — а у самого изо рта как из винной бочки… Пей, не разговаривай! Раз-раз — и готово!
Стакан чайный налили и хлопают в ладоши, галдят хором:
— Пей до дна, пей до дна, пей до дна!
Человек не камень. Тем более — обида такая. Никакого доверия. Ну, я, конечно… Эх, да что там говорить! Вспомнить страшно. И вот теперь опять в голове такое делается… Ну да ничего. Теперь я знаю, что мне надо делать. Не маленький. Перестану ходить в компании, где хоть капля алкоголя на столе. Буду ходить только в совершенно трезвые дома. Пойду, например, под выходной к Сержантовым. Приглашали. Хорошая семья. Культурная. Безалкогольная. В домино поиграем, чайку попьем. Авось и встану на ноги.
Январь 1935, 13. Воскресенье
Ну его к черту! Голову поднять не в состоянии. Прихожу к Сержантовым. Сидят, пьют чай с вареньем и с пастилой. Колбаса, масло. Выпивки ни малейшей. Дочка Катя на пианино играет «Забыть тебя, забыть весь мир…».
Только что вхожу — начинается паника. Зовут домработницу:
— Любка! Скорее! Петухов пришел. Сыпьте в «Гастроном», понимаете?
— Как не понять? Понимаю. Литровку, что ли? Или полторы?
— Товарищи, — говорю, — в чем дело? Зачем паника? Любочка, можете снять платок и никуда не ходить. Я совершенно ничего не пью. Бросил.
— Нет, нет! Что вы! Как можно? Раз вы привыкли… Мы, конечно, сами не пьем, у нас этого нету, но поскольку вы пьющий…
— Я непьющий.
— Ой, уморил! Ой, непьющий! А под прошлый выходной у Володиных, помните?
— Ничего я не помню. И не напоминайте. Что было, то было, а теперь — баста!
— Хе-хе!.. Чудак человек! Чего стесняетесь? Быль молодцу не укор. Любка, скорей, а то закроют!
Приносит Любка водку, ставит передо мной на стол, и все смотрят на меня выжидающими глазами. Я сижу, чай прихлебываю — и ни-ни.
— Выпейте, Петухов! Не мучьте себя! Ведь хочется небось?
— Не хочется.
— Нет, хочется. По глазам видно. Небось еще после вчерашнего не опохмелился?
— Я вчера ничего не пил.
— Да будет вам! Вы ж известный… любитель этого. Каждый день пьете. Втянулись уже.
— Я не пью. Я не втянулся. Я не любитель. Я хочу тихого, культурного, трезвого общества. И вот я пришел к вам. А вы меня спаиваете. Небось сами не пьете?
— Чудак человек! Чего же вы волнуетесь? Ну-ну, действительно, не пьем. Так что же из этого? А вы пейте. Не смотрите на нас и пейте себе на здоровьечко.
— Не буду пить.
— Ай-ай-ай! Мы для вас специально работницу в лавку посылали, а вы не хотите выпить. Нехорошо! Тем более если бы вы были непьющий, а то ведь все знают, что пьющий… и даже очень… Смотрите, какая симпатичная бутылочка! Так на вас и глядит. Один стаканчик. Вот я вам наливаю. Видите, какая холодненькая. Ну, раз-раз — и огонь по телу.
— Вы настаиваете? — спрашиваю я мрачно.
— Господи! Конечно! — радостным хором восклицает трезвая семья Сержантовых. — Не только настаиваем, но даже, так сказать, умоляем. А то вы нас обидите.
А Катя перестает играть «Забыть тебя, забыть весь мир…», смотрит на меня ангельскими голубыми глазками и говорит, надув губки, красные, как ягодки:
— Ведь вы не хотите меня обидеть, Петухов?
— Ах, так! Хорошо! В таком случае за ваше здоровье. Ура!
Ну уж и надрался я у трезвых Сержантовых, будь они трижды прокляты! Что было, точно не помню, но, вероятно, нечто неописуемое, безобразное, потому что сам Сержантов со мной не разговаривает, а Катя вернула мне письма и попросила выбросить из головы всякие фантазии насчет нашего взаимного счастья: «Я, говорит, ни за что не пойду за алкоголика».
Ох, как голова трещит! Как болит сердце! Но я не сдаюсь. Спорт! Только спорт спасет меня. Буду ходить на каток.
Январь 1935, 23. Среда
Кончено. Не могу встать с постели. Что-то ужасное. Опять придется не идти на службу. Вероятно, меня скоро выгонят. Так мне и надо, пьянице!
Пошел вчера на каток. Какое упоение! Катаюсь я, правда, неважно. Но это не беда. Похожу месяц, другой — и научусь.
Покатался часа два, иду домой по улице. Впереди — две знакомые девушки с коньками в руках. Они меня не видят и разговаривают. Прислушиваюсь. Про меня.
— Видела на катке Петухова?
— Как же, как же! Пьян как зюзя! Ноги скользят, каждую минуту падает, нос красный, щеки красные, уши красные. И смешно и жалко.
— Ничего не поделаешь. Наследственный алкоголизм. Куда смотрят, интересно, его близкие, друзья, товарищи? Хоть бы повлияли на него.
— Ну уж, на такого не очень повлияешь. Думаешь, не влияли? Неисправимый тип. Рюмки равнодушно не может видеть. Пропащая душа.
Ах, так?
Я дошел до первой попавшейся пивной, и… что было! Что было! И… и дальше ничего не помню…
Ох, как мне гадко, как мне плохо!
Товарищи, друзья мои, добрые знакомые, общественность! Спасите меня, поддержите!
Ау-у-у-у-у!..
1935
Записки толстяка*
Ноябрь
Поздравляю вас, товарищи: сегодня выяснилось, что я просто-напросто толстяк. Водевильный персонаж. Посмешище мальчишек. Объект тонких замечаний на задней площадке трамвая и в вестибюле метро. Мне уже давно намекали. Я не обращал внимания. Но сегодня…
О, сегодня произошло ужасное! Инвалид на бульваре равнодушно покопался в каких-то гирях и равнодушно протянул мне талончик с официальной цифрой моего веса. На кусочке серой бумаги очень разборчивыми каракулями было выведено: «84 кила 400 грамм».
— Виноват, — стараясь придать своему голосу как можно больше небрежности, сказал я. — Это сколько же выходит в переводе на пуды?
— В переводе на пуды?
Инвалид погрузился в вычисления. Результаты оказались ужасны.
— Вы имеете пять пудов одиннадцать фунтов.
Товарищи! Я имею пять пудов одиннадцать фунтов!
Вдумайтесь в это. Я, тот самый нежный я, над колыбелькой которого мама пела грустную песню о сереньком козлике, имевшем постоянное место жительства у некой бабушки, очень любившей вышеназванного козлика… Я, тот самый милый и ласковый я, который каких-нибудь тридцать — тридцать пять лет назад весил, от силы, два пуда… Я, который…
Эх, да что там говорить!
Пять пудов одиннадцать фунтов! Это же борец среднего веса. Иван Заикин. Ван Риль. Градополов. Шатаясь от горя, я отправился домой.
Навстречу мне шла шумная ватага школьников. Они вежливо пропустили меня, и одна крошечная гражданка с красным галстуком на шейке долго смотрела мне вслед широко открытыми, круглыми, совершенно шоколадными глазами.
— Ух, какой толстый дядька! — услышал я за собой детский голосок, полный завистливого уважения.
Я закрыл лицо руками.
Вечером того же дня, склонившись на плечо своего единственного друга, я горько жаловался на свою судьбу.
— Ты только вдумайся в это, — говорил я. — Даже если считать, что худо-бедно одиннадцать фунтов уйдет на пальто, костюм и башмаки, то все-таки останется пять пудов чистого веса! Ах, Юра, прошло золотое детство, прошло то время, когда я, тот самый нежный я, лежа в колыбельке…
Мой друг терпеливо выслушал про колыбельку, про маму, про козлика и про бабушку. Затем он сказал:
— Дорогой мой! Должен огорчить тебя: не только прошло детство, но также прошло и отрочество. Больше того — прошла молодость и зрелость. Не будем закрывать глаза. Скажем прямо: ты просто немолодой, отвратительно толстый мужчина, склонный к нудной сентиментальности.
— Но что же, что же мне делать?! — воскликнул я, ломая руки.
— Ходи побольше пешком. Поменьше кушай.
— «Ходи пешком! Поменьше кушай!» Легко сказать, когда Советская власть делает все, чтобы окончательно погубить меня! Она строит метро, она выпускает легковые автомобили, она наполняет города троллейбусами, автобусами и трамваями. Она открывает все новые и новые гастрономические магазины, рестораны, столовые, кафе. Хочешь не хочешь, а приходится ездить и жрать в то время, когда мне абсолютно необходимо ходить пешком и голодать.
— Займись спортом.
— Каким?
— Да каким хочешь. На коньках бегаешь?
— Не бегаю.
— Начни бегать.
— И похудею?
— Ого!
— Хорошо, я буду бегать на коньках. А что для этого надо сделать?
— Да ничего. Просто купи себе коньки, теплую фуфайку, перчатки, шарф, шерстяные носки, подожди, когда откроются катки, и валяй! Движение, свежий воздух, здоровое утомление… Не пройдет и двух месяцев, как ты сбросишь пуда полтора.
